Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Эталонная чеканка стиля

После премьеры «Покаяния» Тенгиза Абуладзе сразу признали классиком, хотя он работал в кино давно, основательно и на одном ровно-высоком уровне. Потихоньку обрастающий наградами, регалиями и званиями, он казался вполне благополучным и благонамеренным мастером. Иногда власти, словно спохватываясь, принимались прорабатывать его за «формализм», но на дворе были не славные тридцатые, и это лишь украшало биографию, прибавляло шарм и вящую популярность. Именно ему, спокойному, рассудочному, уравновешенному человеку, суждено было осуществить самый авантюрный жест за всю историю советского кино.

Фильм «Чужие дети», и снятый-то демонстративно по газетному очерку — конечно, объяснение в любви итальянскому неореализму. Его уроки нужны были времени, когда сквозь пробоины в тюремных стенах официозной культуры ворвалась улица, задышала и загомонила сама жизнь. В фильме «Я, бабушка, Илико и Илларион» на годы вперед режиссер задал обаятельную интонацию той чувствительной и терпкой народной трагикомедии, что в массовом сознании и воплотила саму душу грузинского кино.

Но его же «Мольба» стала, кажется, и первым фильмом, рвавшим с этим представлением. Вместо теплой ласки рассеянных солнечных лучей — режущие контрасты слепящего света и глухого глубокого мрака, вместо добродушных и хлебосольных чудаков — одинокие оцепенелые фигуры в пространстве. Фильм «Ожерелье для моей любимой», в свою очередь, не походил на «Мольбу» — но не потому, что автор «исправился». Это была абсурдистская комедия, да еще на современном материале, — явление в отечественном кино достаточно редкое.

Следующий фильм Абуладзе, «Древо желания», — народная драма с элементами поэтического реализма... Каждым фильмом своим он словно исчерпывал для себя избранное направление. Так каменщик-мужик добротно и на совесть строит дома в долине — с тем, чтобы уж не возвращаться к этим жилищам: их будут обживать другие.

Историю рождения «Покаяния» трудно «выдумать» более красочно-романтичной, чем она была в реальности. Слухам о съемках отказывались верить: при советском-то режиме — полуподпольное производство. Доселе знали литературный самиздат — это был, кажется, наш первый крамольный «кинотекст», созданный нелегально. Роковые сплетения обстоятельств, мистика знаков и дат обычно входят в мифологическую ауру произведения, которое само становится знаком эпохи. В последнем титре «Покаяния» скромно возникала цифра — 1984. Год Оруэлла, название его романа, за чтение которого еще грозил срок. Но 1984‑й — это еще и последний год, когда сверхдержава вгоняла мир в страх. Фильм Абуладзе словно подвел черту под целой эпохой — история порой украшает себя эффектными штрихами.

Пропел петух, нечисть временно отступила, в канун очередной годовщины Октября фильм вышел в прокат и стал символом перестройки.

Пресса накаляла страсти: из «Покаяния»-де страна узнает всю подноготную былых злодейств. Заинтригованный зритель рвался в кинозал, но действие фильма происходило «в некотором царстве, в некотором государстве», что воспринималось как рудимент привычного для советского человека эзопова языка.

Шепотком в кулуарах: не устарел ли фильм, едва появившись? Восторженные статьи о том, что из «Покаяния» общество узнало наконец «нелегкую правду» о прошлом, раздражали тех, кто зачитал Солженицына и Конквеста до дыр. Раздражение переносилось и на фильм, казавшийся общим местом диссидентской публицистики.

Затем уже и в прессе заговорили о салонном сюрреализме в духе поздних выставок на Малой Грузинской. Иронизировали над образностью фильма — с его всадниками в латах, горящими свечами, кружевами и вазочками, влажными глазищами детей и художником-мучеником, уподобленным Спасителю, прочей религиозной символикой и телевизионной стилистикой плоского кадра-открытки... Решили, что недалеко она ушла от тех тортов с кремовыми розочками, что делает для городской знати героиня.

И никто не вспомнил, что стиль каждого фильма Абуладзе отчеканен до эталона, не допускающего необязательности и неточности. Решительно ничего случайного вне осознанных намерений режиссера здесь не могло появиться. Стиль «Покаяния», как всегда у Абуладзе, смыслообразующий. Здесь — вселенская смесь всего и вся: пиджаки, латы, френчи и мантии, кубик Рубика и клочки мелодий тридцатых годов... Эта пластика бесстилья в родстве с самим языком безвременья, она — словно бы модель сознания человека «застоя», не знающего истории ни рода своего, ни страны, ни мира и с мучительными судорогами пытающегося вылепить некое воспоминание, но, не имея ни в голове, ни под рукой ничего иного, каждый раз утыкающегося в суррогаты, в хлам масскульта.

Какие ни предъявляй к этой картине снобистские претензии — в нас навсегда впечаталось и то, как выходит на очную ставку Михаил, ломкой качающейся тенью отслаиваясь от тюремной стены и робко щурясь на солнце; и раскатистый гул нелепого в этом застенке белого рояля, о который с воплем звериного отчаяния колотится головой сломленный узник; и обтянутая сетчатой перчаткой рука пожилой дамы, нежно ласкающая грубый срез бревна с лесоповала — единственную весточку от близкого; и зловещий визит меломанствующих паяцев в дом художника; и фанатичку, средь тьмы репрессий чисто и вдохновенно затягивающую «Оду к радости»; и плотоядные губы диктатора, медленно растягивающиеся в сладчайшую улыбку после залепленной ему пощечины...

Зная историю постперестройки — кто скажет, что фильм не прозорлив? Главной опасностью для новых времен Абуладзе считал сына диктатора — карьериста и безбожника, носящего нательный крест. Кому теперь не знакома его гладкая физиономия? Да и ухватки его папаши — на вооружении у новейших паяцев и погромщиков. Они в «Покаянии» — благопристойные, лощеные, но под элегантными костюмами, в самой крови их заперта память о давних злодействах и предательствах, и чудятся неоплаканные тени в коридорах и спальнях их номенклатурных особняков. Зло, не исторгнутое из зараженной крови, рано или поздно неудержимо вырвется наружу.

Высшая воля видится в том, что бесповоротный приговор эпохе диктатур вынес не пылкий ниспровергатель, а несуетный интеллигент с руками строителя.

Ковалов О. [Тенгиз Абуладзе] // Новейшая история отечественного кино. 1986–2000. Кино и контекст. Т. 1. СПб.: Сеанс, 2001.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera