Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
1917 год. Восстание в Москве
«Москва в Октябре» Бориса Барнета и «Последняя ночь» Юлия Райзмана
"Москва в Октябре". 1927. реж. Борис Барнет

Большие события вершились в столице, и столицей был Петроград. Для Москвы октябрьское восстание 1917 года началось с телеграммы, пришедшей из Петрограда 25 октября: товарищи призывали не медлить и присоединяться. Петр Захаркин, главный герой «Последней ночи» Юлия Райзмана, вернувшись в Москву, рассказывает домашним: «В два пятнадцать сняли правительство, отдохнули малость, осмотрели царские комнаты, ну там, статуи, колокольчики, шелки разные у мамзелей...». И Ленина в Москве, судя по всему, тоже не видали: с бородкой такой, воон на того солдата похож. Семья Захаркиных собирается на «дело» с уютной неторопливостью и обстоятельностью, и старик-отец на выходе откладывает берданку, чтобы успокоить встрепенувшуюся старуху-мать. В засадах, на баррикадах настроение то же: домашнее, когда и с врагами обращаются по-свойски, как с поперек горла вставшими соседями. И дома у врага, фабриканта Леонтьева, — домашние разговоры (в дом врага нынче тоже вернулся сын), хоть и куда менее уютные. Схватка последней ночи (Райзман последовательности событий не придерживается и ужимает восстание до одной ночи, в которой поместились и митинги, и перестрелка с юнкерами, и борьба за лояльность 193-го полка, и прибытие пролетарского поезда на Брянский вокзал) застает московскую молодежь за танцами, по линии обстрела как ни в чем не бывало проносится свадебный кортеж, старуха-мать с корзинкой гостинцев для сына проходит через восставшую Москву, чтобы встретить целый поезд своих «сыновей», драма зарождающейся гражданской войны в миниатюре оказывается войной двух семей, и каждая смерть на протяжении фильма выглядит шальным рикошетом тех самых больших событий.

Можно, конечно, все списать на режиссерский метод Райзмана: фокус на частном, человеческие характеры и отношения на фоне больших исторических событий, почти голливудская схема, переведенная на язык соцреализма. Но вот другой юбилейный фильм, снятый десятью годами ранее: «Москва в Октябре» Бориса Барнета. На фоне кинематографа больших концепций, когда Эйзенштейн дарит на юбилей свой барочный «Октябрь», а Пудовкин — «Конец Санкт-Петербурга», фильм Барнета, даже с поправкой на неполноту копии, смотрится сырым и сумбурным (это с таким-то дотошным следованием фактам). Ритм сбивчив, монтаж местами и вовсе вял, с творимым пространством творится черт-те что. Как ни посмотри, то ли недоэйзенштейн, то ли недопудовкин. Очевидно, однако, и другое: все, что Барнету удалось и что есть лучшее в фильме, не похоже ни на того, ни на другого: тяжелый взгляд солдата-двинца из-за плеч конвоя, тревожное лицо юнкера, кричащего: «Стой!» — прежде чем открыть огонь, вереницы силуэтов за мутными окнами, гипнотические прожекторы, заворожившие солдата в ночи. Общее настроение «Москвы в Октябре» можно определить одним словом: смятение. Лучше или хуже скрытое, оно равно заражает и белых, и красных, и очередь за хлебом, и торговца хлебом, и не исчезает даже в кульминационной встрече красногвардейца с полковником Рябцевым, когда последний под молчаливым взором победителя сдает оружие. И фильм Барнета, ничем более не похожий на фильм Райзмана, в одном все-таки оказывается с ним схож: под смятенно мерцающим общим небом творится сумбурная домашняя резня.

Московское восстание Райзмана, большей частью скрытое в темноте, проступает рисунком переплетенных частных судеб. Московское восстание Барнета, взято, естественно, на общем плане, однако стоит вырезать обстоятельные титры и пару-тройку казенных мизансцен, и понять, кто здесь «свой», а кто «чужой», будет едва ли не сложнее, чем несчастному рабочему-гимназисту, то ли Кузьме, то ли Арнольду, подстреленному в «Последней ночи» на полдороге к своим от чужих (а так хотелось, чтобы чужие были своими). Один из ключевых эпизодов Барнета — набор в белую и красную гвардии. Они, конечно, не одинаковы. На белых камера смотрит сверху вниз и прижимает их к пустой стене. На красных — снизу вверх, соблюдая почтительную дистанцию от гигантских теней, поддерживающих их фигуры. Не более, однако. Ни язвительности, ни уничижительности: ну, девицы, ну, юноши, тронутые декадансом, ну, студенты, шляпки вот, опять же, изящные. У красных, ясное дело, лица все больше рабочие и усатые. Но о грядущей красной победе или, скажем, погубившей белых духовной развращенности (которой у Райзмана будет куда больше), или о еще каких правоверных фактах эти групповые портреты не говорят решительно ничего. Вереницы идущих на смерть людей тонут во тьме. Финал выглядит почти пародийно: красногвардеец, в дыму и угаре, орет: «выбран совет народных комиссаров, товарищи» — как гласит титр. А вокруг всё уже окончательно пошло вразнос: взрывы, крушения, дымы и опять бегущие куда-то люди. К финалу пришит еще, впрочем, Ленин (рабочий Никандров с бородкой), видимо, объяснить-таки ребятам, за что стреляли и куда бежали.

"Последняя ночь". 1936. Реж. Юлий Райзман

В «Последней ночи», конечно, за счет ясной драматургии Евгения Габриловича, за счет прозрачно расписанных мизансцен и общей «гладкости» фильма 1930-х, акценты расставлены отчетливо. Как и всегда, Райзман придерживается предписанных идеологических границ, и двусмысленности у него не сыщешь. Тут и совершенно правоверная сцена с 193-м полком, который белые и красные поочередно призывают на свою сторону баррикад (белые, непременно, силой и смутными обещаниями, красные, естественно, — землей и сердечным пламенем, подкрепленными кровью убитого товарища). Тут и прочувствованный монолог эсера в прокуренной бильярдной, в котором он подробно объясняет, что, дескать, собравшиеся тут богатенькие мальчики и вовсе не знают, за что воюют. Тут и подлость фабриканта, выстрелившего в упор в беззащитного старика, и предательства, и офицерское насилие, и жадность, и малодушное уступничество меньшевиков, и все прочие радости идеологически верного большевистского фильма, разумеется, с невинной сакральной жертвой (младший Захаркин, тот самый несостоявшийся гимназист), за которой последовала почти вся семья красноармейца Петра. Мать Захаркиных гордо проходит мимо взятой в плен Леночки Леонтьевой, дочки злосчастного фабриканта, с которой перед своей нелепой смертью успел поцеловаться ее сын (и ни Леночка, ни Захаркины так и не узнают, что гимназист «Арнольд» и есть их маленький Кузьма) и не обращает внимание на ее жалостливое: «бабушка, на минуточку». И вроде все верно: балованная предательница, без сомнения, дочь своего отца. А все же девчонку, для которой вечер танцев и невинных поцелуев закончился стрельбой, солдатами и трупом гимназиста в луже, не так-то просто уничтожить идеологическим клеймом. В этой семейной, человеческой, борьбе за землю вместо золотых портсигаров (дело ясное) в одну последнюю ночь растворяются все милые домашние радости и высекается, все более отчетливо, одно, главное, слово: ненависть.

Смятение и ненависть — хорошая закваска для грядущей гражданской войны.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera