Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Марленов мост
Денис Горелов к 75-летию режиссера

Марлен Хуциев не зря был назван в память большевистских отцов-основателей. За шесть фильмов ему удалось предельно подробно задокументировать последние сорок лет советской Атлантиды, ее весну, упадок и агонию. То, без чего нас невозможно представить, гораздо труднее — понять, как говаривал еще один хроникер Государства Солнца Л. Г. Парфенов. Военные приемыши и лихорадочная, скачковая урбанизация, гулянья с гитарами и учебники под мышкой, рассыпные яблоки — фирменный знак советского кино — и белые рубашки, с самой военной нужды считавшиеся самой нарядной одеждой. Политехнический и безотцовщина, Первомай с заглавной буквы и свитера под горло, потерявшиеся карточки и пикники на обочине, юмор как стиль жизни и очереди на Джоконду, снос Арбата и смена караула, продуваемые многоэтажные «черемушки» в снежной пустыне и первая мода на породистых собак, эмпээсовские подстаканники и покосившиеся кладбища. Уникальная периодичность «один фильм в семь лет» позволила ему не только снять все пласты — от самого первого, с цокотом шпилек и стихами во весь голос, до глубинного разочарования в патетике и постепенного обособления частной жизни, — но и чутко следовать киностилистике каждого нового десятилетия, сначала распашной, позже лиричной и далее все более и более камерной.

Зелено-шумною «Весной на Заречной улице» пышное, театральное распогодье впервые стало хуциевским сорежиссером (на пару с Феликсом Миронером). Буря срывала и комкала сочинения и чувства, черный ливень загонял разухабистую компанию в беседку, сирень сочилась влагой, знаменуя половодье чувств самого первого из рыбниковских ухарей-бригадиров Саши Савченко, причем не к классово близкой дурочке с переулочка, а к шибко гордой учителке с города. Все было по-дебютному зычно и темпераментно — позже Хуциев научился обращаться с падающей с неба водой искуснее, тоньше. Ведрами заливали площадку и до, и после него — капельный пунктир, мокрый асфальт в размазанных огнях стали оригинальной хуциевской отличкой. «Над темной водой», современный гимн шестидесятникам и пародия-подражание Хуциеву, до вмешательства немецкого продюсера звался «Июльским дождем». А за 36 лет до того оратория внеклассовой, мезальянсной любви барышни и хулигана на фоне доменных печей и вечерних школ рабочей молодежи стала первой страницей пролетарской лирики поздних 50-х — под громы и молнии, на улице, которая «и в непогоду хороша» И «Высота», и «Добровольцы», и «Алешкина любовь» случились позже.

Следующий фильм «Два Федора» вышел самым громким коллективным стартом советского кино. Первая роль сивоусого красавца Шукшина, еще нехмурого, везучего, незлого, в казачьей фуражке вместо битой кепочки. Первая съемка бывшего батарейного командира, а после крепкого оператора, а еще позже нежнейшего режиссера Петра Тодоровского. Первое появление на экране конопушистой Тамары Семиной. И первая самостоятельная картина самого искреннего и объективного летописца эпохи. История двух мужчин, двух сирот, двух тезок, уже отвоевавшего и совсем еще мелкокалиберного, серьезных и ревнивых, до невозможности деловых, предвосхитила грядущий триумф «Судьбы человека», чуть шире, подробнее передав особую послевоенную общинность породненных горем людей. Федорам всем миром ставили дом, и здоровалась с ними по отдельности тоже вся округа, и в этой растворенности в мире тоже был знак особой хуциевской манеры.

Последовавшая «Застава Ильича» стала его титульным фильмом — как самым главным, ярким и обособленным поколением совдепа были шестидесятники. Мальчики, больше всего недолюбливавшие трепачей, а притом готовые до утра болтать о любви и Родине, и все до одного метившие в гарпунеры, и унаследовавшие от книжных мам страсть к клятвам, а пап у них не было ни у кого. Оставшиеся в мальчиках до старости. предпочитавшие поэзию до старости, первое поколение XX века, дожившее до старости, — как жадно они жили за всех предыдущих! Наверное, никому уже не удастся так очумело радоваться первому апельсину, книге, газировке, солнцу и дождю, ледяному крошеву из водосточных труб, пиву на пристани, кленовому листу, теплому дыханию в ключицу, победе наших в хоккей, лозунгам с первомайских трибун, гулкому эху музеев и бусам из чешского стекла " Бывает все на свете хорошо, в чем дело, сразу не поймешь, — а просто летний дождь прошел, нормальный летний дождь«, — писал автор сценария Геннадий Шпаликов и, наверно, сам смеялся, как у него складно получилось. И вообще они были во всем складные ребята, как Попов, Губенко и Любшин, и даже физическое здоровье у них еще не считалось признаком умственной отсталости. Они все готовились к обороне страны — страны, впервые за век пребывавшей в ссоре не с подонками, а со вполне приличными державами, — и это было их приговором, скомкавшим их души и их радость, судьбой. толкнувшей 37-летнего Шпаликова в петлю. Но тогда им было 20, отличным парням отличной страны, подражавшим Маяковскому в прямоте, атлетизме и стихотворной «лесенке», спавшим на балконе с Ремарком под подушкой, и стучали им в веселое сердце кованые красноармейские каблуки ни разу не виденных отцов.

Кончилось все как-то сразу, «Июльским дождем», даже Хуциев вместо обычных стайерских перерывов закончил картину в 4 года. Поплыли краской афиши, отовсюду повылезали остряки — деловые физкультурники, морозостойкие и пылевлагонепроницаемые Посыпалась репродукционной штамповкой рафаэлева Мадонна в издательстве «Искусство». Мама у героини умерла: вместо двадцати лет как-то сразу стало тридцать. Фронтовые отчаюги превратились в залысых балагуров, тратяших свои самые заветные и красивые воспоминания о сирени в овраге с немецкими танками — на пошляков, заучивающих длину Амазонки и обсуждающих анатомические подробности своих подруг. Хуциев закончил фильм растерянными лицами фронтовиков и молодежи, по отдельности кучкующихся в День встречи 9 мая, Руководящие инстанции по скудоумию метафоры не поняли, но Хуциева заложил ихтиозавр советского киноведения профессор Юренев — открытым письмом в журнале «Советский экран» «Чтобы подчеркнуть отсутствие каких-либо связей между поколениями, вы уводите панораму от фронтовиков куда-то вверх, по колоннам Большого театра, а крупные планы молодых, снятые в другом месте, в другой тональности, подклеиваете к этой ушедшей ввысь панораме. Но мысль, столь искусно выраженная вами, глубоко неверна», — писал он. Умный был. Зоркий. Побежал и дуракам на брата своего умного настучал.

Хуциев переживал смену времен гола 17 лет (попыткой заполнить затянувшийся зазор был совершенно чужой для него, какой-то очень тодоровский по распоясанной лейтенантской манере фильм «Был месяц май» — Тодоровский в нем играл и насвистывал победный вальсок). Смена была тотальной — припрыжки прихрамыванием, смеха без причины вежливой полуулыбкой, газеты на столе и рукомойника на кухне трехкомнатным кооперативом. Благополучие закрыло, застегнуло, обособило его героев: это бедовать хорошо на миру, радоваться бытоустройству предпочтительнее в одиночку. Мао был прав: личная кухня и ключи уничтожили добрососедство, а с ним и социализм, а вслед за ними и многолюдную хуциевскую драму. Люди ушли в тапочки, телевизоры. раздельные санузлы, садовые участки и сплошной обмен-ремонт. Фильм «Послесловие» был последним столкновением ребяческого любопытства старика с усталым взглядом по-над очками собственного зятя. Поставленный по рассказу Ю. Пахомова «Тесть приехал», фильм засвидетельствовал окончательную изоляцию нового быта. Гостящий дед развивал деятельность, знакомился с соседями, дарил ненужные вещи и вовлекал в докучную зарядку, а его деликатно одергивали и отдаривали электробритвой вместо опасного и блестящего золингеновского лезвия. Время его кончилось, раковины квартир не открывались. Фильм снимали зимой, не зря: стылая поземка, поднятые воротники, зяблый бег от остановки к дому. В финале дед улетал умирать, закрывая эпоху, — и Хуциев, по названию судя, тоже прощался с миром и кино.

Его века хватило еще на одну картину, однако в ней он уже совсем не касался страны, целиком сосредоточившись на ощущениях отходящего человека. Ценящего каждый миг, впечатление. позвякивание ложечкой о стакан и вспышку у лица прикуривающего пешехода. Это был четырехчасовый сборник впечатлений старика — смотрение в небо, смотрение на огонь, лет ветра в поле, машин на улице, ворон на кладбище. К старости поэт вместе со страной слился с миром и его заботами, оставив в прошлом национальную самобытность, характер и загадку. Сначала его фильмы населял народ, потом — читающий класс, позже — случайная компания, потом двое и, наконец, один. Чем меньше становилось в России государства, тем больше пространства оставалось человеческой единице, пока она наконец не заняла весь четырехчасовый экран, не зная границ и берегов и оттого растерянная, как и автор.

Век особого русского пути закончился.

Хуциев поставил точку в летописи и стал смотреть в небо.

Горелов. Марленов мост // Известия. 2000. 4 октября. С. 10

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera