На высоком берегу, над рекой Цной стоит город Тамбов. Тот самый Тамбов, который «...на карте генеральной кружком означен не всегда».
Обыкновенный для царского времени губернский город центральной России — помещичий, черноземный, в фруктовых садах, с Большой и Дворянской улицами в центре и с Сюсюкиной — на окраине. (Говорили, что здесь был дом с красным фонарем на воротах,— не знаю, не видел.) Были в нем мужская и женская гимназии, институт благородных девиц, духовная семинария и несколько училищ, в том числе реальное.
По вечерам почти каждый из мальчиков и девочек в силу многолетней традиции отправлялся непрерывно фланировать на Большую улицу по короткому участку мимо женской гимназии, музыкального и реального училищ. ‹…›
В городе были собор, монастырь, несколько церквей, кирка, костел, синагога. Были два синематографа: «Иллюзион» и «Модерн», последний принадлежал г-ну Фрицу Лантревицу, предпринимателю и кинооператору.
По субботам (в другие дни не разрешалось) оба синематографа (в особенности «Модерн») наполнялись учащейся молодежью — удовольствие посещения «Модерна» для нас заключалось в смотрении картины и в гулянии с гимназистками по фойе перед сеансом.
Картины показывались русские с участием королей экрана — Холодной, Каралли, Максимова, Мозжухина. Показывались также «грандиозные» исторические постановки — «1812 год», «Оборона Севастополя». Нынче я думаю, что на молодежь эти фильмы производили сильное впечатление кажущейся правдивостью. Из заграничных картин шли шведские с Астой Нильсен и Гаррисоном и итальянские, из которых особо запомнилась «Кабирия» с силачом Мацистом.
Почти в каждой программе давали видовую картину, а потом комическую с нашим любимцем Максом Линдером или Глупышкиным, а иногда и волшебную феерию в красках.
Летом синематограф был в городском саду, под открытым небом. Картины проецировались на полотняный экран. Мы смотрели фильмы «с обратной стороны» — так было труднее читать надписи, но зато билеты на эти места стоили дешево.
В колонном зале Дворянского собрания изредка давали концерты столичные знаменитости — Плевицкая, Лабинский, Вяльцева, даже Нежданова, Собинов и Шаляпин.
На эти концерты мы попадали чрезвычайно редко, некоторые из них гимназистам запрещали посещать, а на другие часто не хватало денег.
Был и театр — это был огромный деревянный сарай. В театр каждый год приезжала новая труппа. Помню, что в один из сезонов самым любимым нашим актером был Юрий Тарич, блиставший своим комедийным талантом (впоследствии известный кинорежиссер). Мы по нескольку раз смотрели «Разбойников», «Недоросль», «Хорошо сшитый фрак». На «Живой труп», «Ревность», «На дне» и ряд других пьес учащиеся не допускались.
Один из артистов, игравший в Тамбовском театре, старик
— Матушка, пожалей своего больного сына! — гремел специфический театральный голос Панормова-Сокольского (синхронизация была довольно совершенной).
Сверх программы можно было посмотреть приход поезда, «художественно» оформленный, вероятно, одними из первых в истории кино шумовиками, также восседающими за экраном.
Зимой все ходили на каток, там играл военный духовой оркестр, по большим праздникам пускался фейерверк. ‹…›
Из городских примечательностей следует упомянуть об иллюминации масляными плошками (они ставились на тротуарных тумбочках по царским дням); о пожарной каланче и великолепных пожарных, выезжающих под непрерывный звон колокола, в сияющих касках, на красных повозках с бочками, запряженных тройками отличных кровных лошадей.
Пожаров я что-то не помню, а тревоги (по главной улице) производились часто. В мороз в 21° вывешивался один черный шар, при пожаре — два, три или четыре — в зависимости
от района пожара. Я и сейчас отчетливо помню, как мне тогда хотелось быть пожарным!
А потом летчиком... Мне удалось видеть полет авиатора Васильева, сделавшего один круг над тамбовским спортивным полем (он же выгон для скота) на высоте ста метров и разбившего при посадке свою машину «Блерио» о собор на соседней Базарной площади (ошибся площадями!). ‹…›
Дома считали, что я буду архитектором, но не художником. Я любил рисовать, но делал это хуже, чем мой старший брат. Я все делал хуже старшего брата и был гораздо глупее — может быть, так и было в действительности, а может быть, так уверяли себя и меня родные потому, что мне, как младшему, надо было идти в солдаты, а старшему — нет (таков был царский закон).
Но больше всего я хотел быть летчиком: строил летающие модели с резиновым двигателем, даже планер. Но полететь мне так и не удалось. Первый раз я поднялся в воздух только в 1924 году. На съемках «Луча смерти» ‹…›.
В Тамбове было несколько мотоциклов, аэросани, два автомобиля — один еще без рулевой баранки, похожий на пролетку, а другой — красный, открытый «Бенц», поражающий своей мощностью (20 сил!) и сияющей начищенной медной аппаратурой. ‹…›
Мотоциклы были у богатых гимназистов. Как я им завидовал! Один из этих мотоциклистов-любителей, Можаров, стал конструктором первого советского мотоцикла «ИЖ». В Тамбове я полюбил автомобили и мотоциклы на всю жизнь. ‹…›
В детстве река, а позднее охота научили меня любить русскую природу нежно и восторженно.
Но меня также неудержимо привлекали города, которые были не похожи на Тамбов — города большие, столичные.
А знал я их по открыткам. Петербург, Москва, Париж, Нью-Йорк поражали меня четкими линиями улиц, асфальтом и брусчаткой, причудливыми фонарями... А в Тамбове даже на длинной Большой улице тускло горели только две электрические лампочки
на прозаических деревянных столбах.
По вечерам тамбовские обыватели любили сидеть на скамеечках около ворот своих домов. Глядели, сплетничали, грызли семечки. По улицам часто проходили торговцы и торговки. Они кричали зазывающе-музыкально: «Сахарное мороженое», «Сахарное мороженое» или «Ягода малина, ягода...», или «Огурчики зеленые, огурчики...». Зимой торговали большими глыбами льда из реки (для ледников).
Я любил природу, но с детства не любил российскую нищету — соломенные крыши, лапти, грязь, городовых
Немного о семье. Отец — Владимир Сергеевич был сыном помещика. Мечтал об искусстве и против воли моего деда поступил учиться в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве. Кончил Училище по классу профессора Прянишникова и пешком — буквально по шпалам — вернулся в имение (дед не дал денег на дорогу).
В соседней деревне отец познакомился с молодой черноокой красавицей, сельской учительницей, воспитанницей сиротского дома, и женился на ней. Это была моя мать, урожденная Шубина — Пелагея Александровна. Но деваться им было некуда, пришлось жить у деда. Дед не любил молодых. В имении деда родился мой старший брат Борис (инженер-электрик, умерший в годы Отечественной войны).
А потом случилась типичная для помещиков того времени беда: дед разорился, не то поручившись за какого-то друга-жулика, не то проигравшись в карты. Имение пошло «с молотка», и мои родители стали нищими. Дед долго умирал в параличе на руках ненавистной ему невестки.
Тут родился я — это, вероятно, была не очень счастливая для родителей новогодняя ночь с тридцать первого на первое января 1899 года.
Вскоре родители мои переселились в Тамбов. Отец помимо специальности художника знал и музыку и недурно играл на рояле. В это время в Тамбове появились одни из первых пишущих машинок — американские «ремингтоны». Считалось, что для работы на них необходимо быть хорошим пианистом. Так мой отец сделался «ремингтонистом» в тамбовской земской управе. ‹…›
Позднее отец нашел дополнительный способ добывания денег: он великолепно владел техникой рисунка, а в это время вошли в моду увеличения с фотографий.
В Тамбове таких специальных фотографий не было, и поэтому отец после службы работал над рисованными увеличениями с фотокарточек.
Каждый портрет он делал недели, а то и месяцы, работая с лупой, как гравер. Его «увеличения» были виртуозными произведениями рисовального искусства. За такую работу отец получал с заказчика, кажется, рублей двадцать.
Просыпался мой отец очень рано — в пять часов утра — и начинал кормить птиц в клетках. Соловьи, пеночки, зяблики и щеглы отлично пели, а он прилежно за ними ухаживал. Когда я был совсем ребенком, по воскресеньям отец увозил меня на лодке в лес, где он собирал муравьиные яйца для своих певуний. Для этого в муравьиную кучу опускалась бутылка, которая через некоторое время оказывалась наполовину наполненной отличными муравьиными яйцами, принесенными в нее муравьями.
Почему они это делали, я до сих пор не знаю. К половине девятого отец уходил на службу, к пяти возвращался, выпивал рюмку водки, и мы начинали обедать — скромно, без «третьего», мясо бывало не часто.
После обеда отец читал еженедельный иллюстрированный журнал «Ниву» или приложения к «Ниве».
«Нива», так же как и река, была моей воспитательницей и наставником. Сочинения Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого, Льва и Алексея, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Горбунова, Куприна, Оскара Уайльда, Станюковича — заняли прочное место в моем сознании. Наряду с Николаем Пржевальским, Жюлем Верном, Майн Ридом, Фенимором Купером и Гербертом Уэллсом. Большинство этих книг было издано как приложение к «Ниве» или журналу для юношества «Вокруг света». Вечером пили чай; отец немного играл на рояле или садился за выполнение очередного заказа — портрета; мать стряпала, обшивала детей. В девять часов вечера вся семья ложилась спать.
В дни раннего детства у меня была няня, ее звали так же, как мою мать, Пелагеей. Няне было восемьдесят пять лет, она стирала, колола дрова, мыла пол. У нее не было ни одного седого волоса («черна, как смоль») и ни одного испорченного зуба — они только сделались тонкими от времени. Няня была равноправным членом нашей семьи,
и в особенности для меня и брата. ‹…›
Среднее образование я получил в тамбовском реальном училище. Порядки в нем были аракчеевские. ‹…›
Нет охоты вспоминать подробности грустных дней, проведенных в училище. Хочется сказать о главном зле, которое приносила нам школа, — она воспитывала в нас ненависть к приобретению знаний. Кроме того, училище закладывало на долгие годы в наше ненависть ко всякому начальству вообще. ‹…›
Не думайте, что в училище не было хороших людей. С благодарностью вспоминаю я своего классного наставника, преподавателя русского языка Александра Федоровича
Аврорина. Он знал пути к детским сердцам, умел страстно говорить о чести и доблести, умел внушить нам любовь к России, русскому народу, русской культуре. Когда я был уже кинорежиссером и поставил несколько картин, я специально поехал в Тамбов вспомнить детство и поклониться этому благородному, честному и справедливому учителю. ‹…›
Какие пути привели меня в искусство? Брат стал студентом и инженером в Москве. Мы с матерью поехали к нему погостить (еще застали конку на Пятницкой улице).
Мы побывали в Оружейной палате, Третьяковке, в цирке, увидели в Большом театре «Лебединое озеро», услышали Шаляпина в «Борисе Годунове», побывали в Художественном театре на спектакле «Вишневый сад».
Я был заворожен. В «Лебедином озере» меня очаровали воздушность балетных пачек, красота движений и грациозность танцовщиц; в «Борисе Годунове» — огромная сила шаляпинского гения; в Художественном театре — естественность и простота постановки и игры артистов. До этого я видел только спектакли Тамбовского театра — аляповато написанные задники; колыхающийся на полотне условно размалеванный лес; актеров, играющих без репетиций и поэтому не спускающих глаз с суфлерской будки и «произносящих» («на сцене нельзя говорить — надо произносить»,— утверждал Коклен-старший) напыщенно монологи. Искусство в Москве сверкало как бриллиант, а в Тамбове... блестело как стеклышко.
В музеях я стал замечать произведения, отвечающие моему, пусть еще не сформировавшемуся, вкусу.
Больше всего запало в душу богатое, пышное, праздничное, нередко монументальное искусство художников декораторов — Коровина и Головина. И я решил сделаться театральным художником.
В ту пору волновало меня любое новое веяние, я начал увлекаться поэтами-символистами, полюбил Блока, заинтересовался только что появившимися футуристами.
Поэтому по возвращении из Москвы в Тамбов я нарушил главную родительскую заповедь — соврал: сказал товарищам-реалистам, что познакомился с Владимиром Маяковским.
Через много лет я рассказал об этом Владимиру Владимировичу, и он был необычайно доволен, даже горд.
Должно быть, это была добрая ложь — творческое выражение страстного желания, своего рода «поэтическое вдохновение».
С этих потрясших меня в Москве дней я словно погрузился в волшебный, волнующий, сказочный мир...
Искусство — театр и живопись — захватили меня безраздельно и властно.
Кулешов Л., Хохлова А. 50 лет в кино. М.: Искусство, 1975.