Турбина вели по улице. Редкие прохожие испуганно косились на вооруженных. По середине улицы тянулись телеги, в них сидели петлюровские солдаты в длинных халатах. На двуколке провезли пулемет. Где-то бухали пушки.
— Куда вы меня ведёте? — спросил Турбин.
— В первый конный полк, — ответил первый.
— Зачем?
— Как зачем? Назначаетесь к нам врачом.
— Кто командует полком?
— Полковник Лещенко, — с гордостью ответил второй[1].
‹…›
Турбина ввели в пыльную комнату, ярко освещенную электрическим шаром. В углу торчал нос пулемёта, а рядом, под клочьями гобелена, были явственно видны красные и рыжие потеки.
— Пан полковник, — негромко сказал первый, — врача доставили.
— Жид? — выкрикнул сухой и хриплый голос.
— Нет, не жид, — ответил конвоир. Дверь, обитая гобеленом, неслышно распахнулась, и вбежал человек в шинели и барашковой шапочке с малиновым верхом. Раскосые глаза смотрели недобро, боезненно[2], странно, черные усы нервно дёргались. Он подскочил к Турбину и заглянул ему в глаза.
— Вы не жид, — сказал он, — но вы не лучше жида. И когда бой кончится, я отдам вас под военный суд. Будете вы расстреляны за саботаж. От него не отходить! И дать врачу коня.
— Отпустите, пан полковник, змилуйтесь, — донёсся до Турбина голос из угла. Турьин оглянулся и увидел трясущуюся бородёнку, солдатскую рваную шинель.
— Дезертир? — сказал полковник. — Ах ты, зараза, за ра за ...
Он вынул из кобуры пистолет и рукоятью ударил в лицо человека. Тот упал на колени, давясь своей кровью.
Вдали переливался огоньками город. Турбин ехал на лошади по берегу Днепра. Башлык на Турбине оброс мохнатым инеем, болтался привязанный к луке седла чемоданчик. Вокруг качались чёрные пики всадников. Рядом неотступно ехал конвоир. Тихо наигрывала гармоника.
‹…›
Турбин мазал мазью босую ногу, стоявшую на табурете. Замерзший солдат протягивал руки к печушке, в которой плясал огонь. Другой солдат корчился у огня, разматывая портянки.
В тишине время от времени раздавался приглушенный визг.
— Ой, ноженьки, — стонал солдат. — Поморозил, как есть...
Визг достиг высшей точки и перешел в какое-то рычание.
Турбин принялся за ноги второго солдата. И снова в комнату снизу, из-под пола, проник дикий крик.
— За что вы их? — спросил Турбин у солдата.
— Говорят, организация попалась в Слободке. Коммунисты и жиды. Полковник допрашивает.
Оставшись один, Турбин подошел к двери, приоткрыл её. Увидел кусок лестницы, освещенный свечой, лицо своего конвоира. За ним еще два штыка. Лица в глубине. Он вернулся в комнату, подошел к окну. Крик шел на одной ноте, и Турбин зажав уши руками, положил голову на стол, рядом с медицинской сумкой.
‹…›
Вошёл конвоир и тронул всё так же лежавшего на столе Турбина.
— Пан полковник вас требует.
Турбин встал, размотал башлык и пошёл вслед за ним. Они спустились по лестнице. Турбин вошёл в белую подвальную комнату.
Полковник Лещенко, обнаженный до пояса, ёжился на табурете и прижимал к груди окровавленную марлю. Возле топтался растерянный солдат, похлопывая шпорами.
— Сволочь, — процедил полковник. Поднял глаза на Турбина:
— Ну, доктор, перевязывайте меня. Хлопец, выйди.
Солдат протиснулся в узкую дверь. Рама в окне дрогнула от близкого пушечного разрыва. Полковник покосился на окно.
— От чего это? — Турбин кивнул на кровавую марлю.
— Перочинным ножом, — хмуро ответил полковник.
— Кто?
— Не ваше дело. Ой, доктор, не хорошо вам будет.
— Снимите марлю, — Турбин наклонился к груди полковника. Тот не успел отнять комочек, как за дверью послышался топот, возня, голос прокричал: «Стой, стой, чёрт, куда...»
В распахнувшуюся дверь ворвалась растрёпанная женщина. Рука
— Уйди, хлопец, уйди, — сказал полковник.
— За что мужа расстреляли? — женщина посмотрела на полковника.
— За что надо, за то и расстреляли, — полковник страдальчески сморщился. Комочек все больше алел под его пальцами.
Женщина усмехнулась. Турбин смотрел на неё. Она внезапно повернулась к нему. Глаза её были сухи, расширены и безумны.
— А вы доктор! — она ткнула пальцем в красный крест на рукаве турбинской шинели. — Ай —ай-ай... Какой же вы подлец! Вы в университете обучались и с этой рванью... На их стороне и перевязочки делаете? Он человека по лицу лупит и лупит. Пока с ума не свел... А вы ему перевязочку делаете?
— Вы мне говорите? — Турбин изменился в лице. Его колотило мелкой дрожью. — Мне? Да вы знаете...
Но он[а] уже не смотрела на Турбина и не слушала его слов. Она резко повернулась к полковнику и плюнула ему в лицо.
Полковник вскочил, крикнул:
— Хлопцы!
Вбежали двое.
— Дайте ей двадцать пять шомполов, — сказал полковник гневно. Её выволокли под руки, и тогда полковник закрыл дверь на крючок. Турбина била дрожь. Полковник опустился на табурет и отбросил комок марли. Из небольшого пореза сочилась кровь. Полковник вытер плевок, повисший на правом усе.
— Женщину? — чужим, изменившимся голосом спросил Турбин.
— Эге-ге, — сказал полковник, наливаясь бешенством, — теперь я вижу какую птицу мне дали вместо врача...
Турбин неловким движением вытащил из кармана браунинг и принялся выпускать пулю за пулей в полковника.
Тот качнулся, задергался под пулями, кровавые потёки вспыхнули на груди и животе, изо рта пошла кровь, глаза погасли, и полковник рухнул на пол.
Трещала дверь, но крючок выдержал. Турбин с разбега бросился в окно, выбив стекло ногами.
[#]
Мела метель. Турбин бежал, проваливаясь в снег, вокруг была глухая улица, и он бросился в какой-то двор на другой её стороне.
Сзади послышались крики и шум. Турбин огляделся, увидел провал между двумя домами, подходившими друг к другу стенами. Он бросился туда и вполз на кучу битого кирпича. Замер, вжавшись в стену.
Крики приблизились, во двор вбежали солдаты с фонарём. Мотающийся фонарь перечеркивал пространство двора, выхватывая из темноты [черные]окна, штабеля дров, кучу битого кирпича. И — пронесло, фонарь качнулся и исчез, шаги застучали дальше по улице.
Турбин перекрестился. Левая рука была в крови. Другой закоченевшей рукой он стал тащить из кармана платок. Вытащил и обмотал кисть.
— Господи, — прошептал Турбин, — если ты существуешь, сделай так, чтобы большевики сию минуту появились в Слободке. Сию минуту. Господи, я монархист по своим убеждениям, но в данный момент тут требуются большевики...
Он застыл, дуя на руки. Потом осторожно выглянул с другой стороны. Далеко за рекой горел владимирский крест. От дома проскакали всадники к Днепру, переговариваясь звонкими на морозе голосами. Где-то рядом ударили пушки. В небе над головой сияла одна крупная звезда. ‹…›
Турбин выбрался к берегу — из переулка к улице, шедшей с моста. И остановился, прижавшись к стене дома.
С моста летели всадники. За ними текла, бежала, лилась толпа черных халатов. На мгновение стало тихо, и новая толпа посыпалась с моста. В толпе грохотали двуколки. Иногда вспыхивал пулемёт, вразнобой гремели винтовочные выстрелы.
Турбин пошёл к мосту и был мгновенно поглощён бегущей толпой. На него никто не обращал внимания. Турбин пошёл по мосту, остановился, когда мимо пробегали последние халаты.
— Беги, дурак! — крикнул на ходу один из них. — В Слободке красные!
Турбин шел по мосту. Было тихо, только на той стороне, в Слободке, едва слышно, гармоника наигрывала «Яблочко». Мост, кончался, уже у самого берега покачивался одинокий фонарь.
В конусе его света крутился снег. И в этот момент из темноты в конус вбежали пятеро — три офицера и два халата. Пробежали конус света и скрылись в темноте. Турбин двинулся дальше, и сейчас же в конус вернулся офицер.
— Драпаешь, сука! — крикнул он Турбину и разрядил в него свой револьвер.
Турбин рухнул на перила. Стал медленно сползать в снег. Перевернулся на бок, закрывая руками живот, между пальцами струилась кровь, и снег вокруг быстро чернел. Было тихо, только
И, казалось, звуки города обволакивали Турбина — где-то играли Шопена, неясный шум голосов, гитара, снова голоса, гармоника всё наигрывала «Яблочко». Мёртвый Турбин лежал на черном от крови снегу.
Авербах И. Семейная хроника восемнадцатого года [Публикацию подготовила Виктория Сафронова] // РНБ. Ф. 1375. Ед. хр. 29. Л. 183-196.