Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Интересно сделать невозможное…
Последнее интервью

Антон Долин: В словаре российского кино с 1986 по 2000 годы вашим именем называют целую эпоху, начавшуюся со дня, когда вы возглавили Союз кинематографистов.

Элем Климов: ‹…› статью читал, а самого словаря у меня нет. Устраивали презентацию, я там выступал, меня хорошо принимали. Когда я сошел со сцены, мне преподнесли три тома этого словаря, а у меня как раз был приступ позвоночника — я еле на сцену поднялся. Я в детстве на Волге не так вошел в воду с десятиметровой вышки, повредил позвоночник, потом еще играл в баскетбол все время — это компрессионные сжатия, прыжки, удары о землю... в общем, добавил себе еще. Вася Шукшин, когда мы вдвоем в свое время были в Югославии и меня прихватило, на себе таскал меня с утра — я встать с койки не мог, а по всей стране надо было ездить. А вечером, как правило, я его на себе в гостиницу нес, он любил это дело. Короче говоря, я понял, что, если потащу эти три тома домой, даже если подниму, ничем хорошим это не кончится. Так они там и остались. Потом мне уже прислали перепечатку этой статьи, мне очень понравилось. Общественная деятельность — я уже сказал, что это главная ошибка моей жизни. Хотя по тем временам я не мог иначе поступить. Измочалили тогда уже нас всех, довело до судорог это Госкино гребаное.

Не в нем, конечно, дело было, а в организации, которая повыше. Как-то тогда я это счел своим долгом — не отказываться от должности, хотя, честно говоря, не сильно представлял, что меня там ждет. Даже больше меня волновало, как покончить с этим идеологическим террором, который касался отнюдь не только меня: столько человек тогда пострадало, столько биографий прекратили напрочь — ребят, которые окончили ВГИК и просто исчезли!

Потом, когда я в Союзе начал работать, первым делом мы с моей командой устроили под предводительством Андрея Плахова конфликтную комиссию и стали снимать с полки всю запрещенную продукцию. Выяснилось, что довольно много их там было, причем не только достойных, но и не очень хороших, даже плохих. Но люди их сделали, и есть такое понятие — фильмография! Сам сделал, теперь отвечай. Сколько они там фильмов пересмотрели... И все вернули к жизни. Это было первое и главное деяние. А потом пошли всякие страсти, новая модель кинематографа, столько на это угрохали сил и времени. С другой стороны, сейчас приходишь в Союз, иногда заглядываешь, и понимаешь: здесь Мертвый дом. Все, ничего нет. Даже и поговаривают — зачем нам такой Союз?

А.Д.: Вот и киноакадемию придумали, чтобы она в каких-то отношениях выполняла функции Союза...

Э.К.: Какая академия, смешно! Мне тоже предлагали стать ее членом, я ответил — нет ребята, без нас.

А.Д.: Однако же вы являетесь единственным российским членом американской киноакадемии «Оскар»...

Э.К.: Американцы сами меня избрали членом академии, я побывал у них в Лос-Анджелесе, и они попросили, чтобы я возглавил комитет, который в России выставляет фильмы на «Оскара» — раньше это Госкино делало. А потом начали присылать эти кассеты, и там столько барахла! Когда я знал, что что-то интересное есть, смотрел, а ведь должен был вообще все смотреть, как-то реагировать, свое мнение им отсылать. И еще взносы платить немалые — у меня и денег не было таких. Не в деньгах, конечно, дело. Я там числюсь по сей день, но присылать кассеты, слава Богу, перестали.

А.Д.: А русские фильмы вы все смотрите, которые претендуют на выдвижение на «Оскара», — их вы подряд все смотрите?

Э.К.: Почти все: что-то на кассете, что-то по телевизору. Как-то «Кукушка» мне показалась самой достойной. Но в комитете, который сейчас действует, сидят два брата Михалкова, один возглавляет комитет, другой выдвигает свою картину, они голосуют...

А.Д.: Это, кстати, актуальная фестивальная тенденция — лучший фильм фестиваля, что в Венеции, что в Каннах, не получает никакого приза.

Э.К.: Я был один раз в жюри Каннского фестиваля и обыграл тогда Ива Монтана, который был председателем. Хотели дать совсем не тому фильму — не будем в это вникать, — но получил в итоге «Золотую пальмовую ветвь» фильм французский «Под солнцем сатаны» Мориса Пиала. Был большой скандал. Монтан потом никак не мог мне простить, что я его обыграл, и дал какому-то изданию интервью с названием «Под красным солнцем Горбачева». А я-то во многом поехал в жюри из-за «Покаяния», которое тогда получило Гран-при.

А.Д.: Вас вообще называют «Горбачевым русского кинематографа» — как человека, который многое реформировал, но получил за это больше порицаний, чем благодарностей.

Э.К.: Горбачев сам как-то, выступая в общественной приемной «Общей газеты», увидел меня со сцены и сказал: «Вот он, главный перестройщик». Действительно, я много сил на это потратил, и во многом не зря.

В кино было тогда что-то невыносимое, невозможно было существовать. К примеру, если ты отказываешься что-то в фильме изменить, назначают срок, когда на парткоме «Мосфильма» тебя будут исключать из партии. Придумали даже такую должность, «режиссер по спасению фильма».

Не согласен я с замечаниями — отдают фильм другому. Творили что хотели. Фильмы лежат, снимать не дают. Я бы снял в три раза больше фильмов, если бы не это. Взять «Агонию» — она восемь лет не могла начаться, а когда я ее сделал, еще на десять лет ее упокоили. Любое произведение должно возникать в свое время. По тем временам это был взрыв атомной бомбы, я видел, что творилось с людьми: в Эстонии ломали двери, били стекла. Когда «Агония» вышла на экраны, уже при Горбачеве, время стало другое. Дорого яичко к Христову дню.

А.Д.: Однако не только ваши поздние — «проблемные» — фильмы встречали противодействие, но и ранние, вроде бы невинные комедии?

Э.К.: Когда я сделал «Похождения зубного врача», его с трудом приняли, дали третью категорию (то есть, я без денег был, а жить тогда не на что было) и для проформы выпустили в двух кинотеатрах: в «Фитиле» и где-то на окраине Москвы. Только он пошел в «Фитиле», стали приезжать какие-то иностранные машины, дипломаты или пресса, и мгновенно его сняли. Потом начался фестиваль московский, и все спрашивали: где фильм, а им отвечали — «Мы не знаем». — «А вы нам покажите, где?» — «А у нас зала нет». Они тогда вычислили где, доехали на троллейбусах, столько тогда статей появилось...

То же самое с «Прощанием» было. Сценарий к «Похождениям зубного врача» Александр Володин написал. Он, в общем, театральный был драматург, и когда его начали терзать по поводу театра — запрещать, исправлять, — он психанул и министру культуры РСФСР послал свою авторучку и записку: «Пишите сами». А сценарий его вот как мне в руки попал. Михаил Ильич Ромм посмотрел на «Мосфильме» «Добро пожаловать...», и так ему понравилось (хотя он меня на курс свой не принял), что он сказал: «Есть у меня сценарий такого драматурга. Володина, очень интересный, но это не мое, а твое». Так и произошло это.

А.Д.: Ваше творчество сейчас все воспринимают ретроспективно — после «Иди и смотри» вы ничего не снимали вот уже восемнадцать лет. У вас не возникает желания вернуться в кино?

Э.К.: Когда «Иди и смотри» кончилось, у меня возникло ощущение — очевидно, ложное, — что я себя избыл, что я уже сделал во всех жанрах фильмы и что мне теперь интересно сделать невозможное. Я вспомнил фразу Андрея Платонова из письма к жене: «Невозможное — это невеста человечества, к невозможному летят наши души». Я затеял было делать фильм о Сталине. Поехали мы с братом за город, работали, прочли массу всего. И я этим персонажем отравился, понял, что если буду со всем этим дерьмом иметь дело, расследовать эту «психологию»... не хочу. Решил тогда вернуться к «Мастеру и Маргарите», возник у меня совершенно странный, ни на что не похожий сценарий. Люди его читали и чуть сознание не теряли — как это можно сделать? Сейчас бы я там многое поправил, конечно, но так всегда по прошествии времени происходит. По тем временам все балдели. Если бы тогда я нашел деньги... Здесь я и не пытался их найти, картина очень дорогая и сложная по производству и комбинированным съемкам. В Европе кризис случился экономический, деньги я не добыл. Так в результате это заглохло, а если бы удалось, был бы самый мой интересный фильм. Вернуться к этому в принципе можно было бы, но уже сложно. Дважды в одну и ту же реку не войдешь. Поэтому пишу стихи, написал очень много — никогда раньше в жизни не писал!

А начал лет семь назад, и так поперло — спать не мог. Откуда они взялись? Сын мой эти бумажечки собрал, понес на журфак, а там сказали: «О, так твой отец — панк!» От себя не уйдешь, если в тебе что-то происходит, оно находит форму выражения.

Не стало кино — появились стихи.

А.Д.: А в кино не хотите вернуться?

Э.К.: Пытался сейчас вернуться, но с другим сценарием — «Преображение», история богатого немца, который здесь преображается в русского. «Бесов» собирался делать.

Но это не так просто. Еще собирался я делать про Ивана-дурака — давний был замысел, «Вымыслы. Подлинная жизнь Ивана-дурака». Я уже натуру выбирал, актеров выбирал, по провинции ездил. Тут меня встречает Ермаш (Филипп Ермаш, на тот момент глава Госкино СССР. — Газета) и говорит: «Меня назначили министром, и будет год-полтора, когда будет все позволено, так что давай рисковать по-крупному». Тогда и возникла «Агония», а он потом прислал на «Мосфильм» своего помощника, гонца, который выяснял, кто запустил этот проект.

Проект про Сталина я тоже решил не делать, а мне деньги предлагали на студии Universal. Я там познакомился с очень симпатичным продюсером, он мне подарил портрет — подлинное лицо Христа с Туринской плащаницы, а я ему прислал потом деревянное яйцо расписное, немыслимой красоты. Он меня как раз уговаривал: «Нет, “Мастера и Маргариту” в Америке не поймут, у нас в основном коммерческое кино. Давайте лучше про Сталина, Universal дает сто миллионов долларов на это — пусть даже телефильм». А я ему сказал, что уже раздумал.

А.Д.: Бергман двадцать лет назад ушел из кино, а продолжает все же работать — вот снял новую картину. А ему на днях 85 лет исполняется.

Э.К.: Вопрос, захочу ли я в кино вернуться. Что-то варится в голове, закипает вода — потом остывает. Может, закипит как следует... Сил хватает вроде, ходить могу. Кстати, о Бергмане. Я встречался с его оператором Свеном Нюквистом, и он мне передал, что когда Бергман посмотрел «Иди и смотри», то вышел из зала и сказал: «Если бы была Нобелевская премия по кино, я бы выставил этот фильм». А Куросава, когда смотрел на «Мосфильме» «Агонию», которая тогда уже была под запретом, встал в конце и пять минут — по часам — аплодировал. Он потом на «Иди и смотри» рецензию написал, мне говорили, что очень хорошую, но я не читал: она на японском.

Климов Э. Последнее интервью [Интервью Антона Долина] // Газета. 2003. 28 октября.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera