Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
«Вымыслы»
Литературный сценарий

Осень, зима скоро. Вянет, блекнет, плешивеет все. Лес вон олысел — стынут жилы-то. Ветры со свистом уж гуляют, с нытьем. Солнце гнется к лесу рано — мрак одолевает да нечисть помогает. Вот-вот свет кончится, ночь падет.

— Заря Дарья! Заря Марья! — взрыднула деревня. — Заря Катерина! Заря Серафима!

Мала деревенька, слабосильна; валится, валится солнышко — блеснуло по оконным бычьим пузырям и небо уж облило.

— Уйми ты ветры полуночные с тучами, — торопливо молит старушонка на коленях, — содержи морозы со метелями...

— Уйми ты всякую гадину нечистую от приворотов и лихого дела, — шепчет мужик бородатый, — поглоти ты нечистую силу в бездны кипучие, в смолу горючую...

— Заря-заряница, — просит мать с дитем, — возьми бессонницу, безуго- монницу, а дай нам сон-угомон...

—  Солнышко ты привольное!

— Скрепись! Не уходи-и-и... — Зависло красное под отчаянный шепот всеобщий, под стоны, мольбу и... кануло!

— Ох, грехи, грехи наши тяжкие...

— Господи, что же теперь...

Скоро погас день, смутно поплыли туманы молочные, стылью дунуло. Смерк жутко лес и подвинулся к деревушке.

Завозилось, заскреблось в нем, заухало... да вот и загоготало вдруг.

Запрыгал крест рукотворный по плечам, калитки застучали, запоры защелкали.

Потек из щелей наружу с дымком из труб шепоток торопливый.

— Брысь, брысь, окаянная...

— С ветру пришла — на ветер пойди, с воды пришла — на воду пойди, с лесу пришла — на лес пойди отныне и до века...

— От воды и потопу, от огня, от пламени, от лихого человека, от напрасной смерти...

— Ау, ау, шихарда кавда! Шивда, вноза, митта, миногам...

Течет шепоток, мешается, ветром носит его над деревней, над полем, в лес задувает, а оттуда — улюлюканье, скрежет, бормотание, писк гнусавый...

Не видно сквозь пузырь-то: либо оборотня пронесло, либо черти на перекрестке схватились...

— Господи, господи...

— Ох, кабы до утра-то дожить...

Вот и месяц в пузыре закачался...

Шепчет деревня, затаившись за околицей. Только и тут, в тылу-то, не больно спокойно.

Хрюкают, брякают, крякают, скребутся...

Не разберешь — либо свои, родные, овинные там, домовые иль дворовые, либо какая посторонняя нечисть пробралась.

— О господи, господи...

Сполз Иван с лавки — он в дальнем углу избы со скотом спал — и в подпол заглянул. Там будто кто-то мохнатенький из миски ложкой хлебает, глазом косит. Не разглядеть.

— Не трожь домового, Ваня! — сердито прошамкал отец с печи.

— Да я хлебушка ему...

— Оставь, как положено, на столе.

Лег Иван, только глаза прикрыл, как враз завыло, закряхтело, забурчало... Вот будто пролетел кто-то, а этот дышит тяжко в самое лицо... Замер. Рядом во тьме глаза блестят, язык длиннющий тянется...

— Господи, господи... — шепчут на полатях.

— Скорей бы ночь прошла.

Вскочил Иван, пихнул теленка и заорал что было мочи петухом.

Всполошились, запели петухи по всей деревне.

Вздохнула сонно деревня, завозилась, забрякала запорами, дверьми заскрипела, закашляла, хриплыми голосами заговорила. Бабы ведрами гремят, мужики лошадей выводят, в дровни запрягают. А кто по хозяйству налаживается.

— С курами ложиться, с петухами вставать, — переговариваются.

— Петух не человек, а скажет — и баб научит.

— Заря вгонит, другая выгонит.

— Эй, сосед, дак зари и не слыхать.

— Да-а, хоть глаз выткни.

— Чьи бы это проделки?

— Так ведь умный не додумается.

Со дворов потянулся народ с кнутами, вилами да граблями к крайней избе.

А там уж все налажено — бойкие братья у Ивана, сноровистые. Разложили меньшого во дворе на лавке: зад светится да прутья свистят. Окружила деревня двор, зевает да ухмыляется.

— За что, братцы?! — вскрикивает Иван.

— По песне и напев, — объяснил брат Степан.

— Учить дураков — не жалеть кулаков, — одобряет народ.

— Братьям-то забота: и поят, и кормят, и спину порют.

— За что, братцы?!

Зима уж на дворе, утро ясное, искристое. Ивана на этот раз у крыльца гнули, прямо на перила. Овчинку, конечно, задрали, чтобы не попортить.

Посреди двора в снегу — корова с теленком да козел. В овчины, в шапки наряжены, тряпьем да рваньем обмотаны: Иван на прогулку вывел. Смотрит народ, вздыхает.

— Козла бойся спереди, — приговаривает брат Петр, — лошадь сзади, а дурака — со всех сторон.

— Так ведь им холодно, — объяснял дурак.

— Пьян проспится, — решает народ, — а дурак никогда.

Весной братья новый дом рубили. Скоро рубили — уж на крыше сидели, деревянного петуха к коньку приколачивали.

— Вот, Степан, — говорит Петр, — будем теперь своим хозяйством жить.

— Хозяйство весть — не портками тресть, — отвечал Степан.

Старичок отец сидел на бревне у своей избы с ложкой в руке и миской на коленях. Вокруг него всякая живность вертелась: кошки, собаки, коза, бабочки над головой, Иван осторожно поднял отца и перенес из тени на солнышко.

— Иван! — крикнул Петр. Иван тут как тут — снизу уж, рот разиня, глядит.

— Ну-ка, Ваня, — встревожился Петр, — сбегай, посмотри — не родила ли жена моя.

Иван на крыльцо влетел и в избе исчез.

«Сейчас бить будут», — будто пригрезился едва слышный всеобщий вздох.

Иван в избе мимо брюхатой бабы, что на лавке лежала, проскочил и прямо к люльке. Заглянул — пусто.

— Нет еще! — крикнул с крыльца.

— Ну ладно, — сказал Петр. — Тогда кур покорми. Ивана словно ветром сдуло.

«Сейчас...» — прошептал невидимый хор.

Со всех сторон сбегались куры к Ивану, сыпавшему зерно.

Глянул Иван — наседка яйца оставила и тоже к нему спешит.

— Ты куда? — нахмурился Иван. — А ну воротись!

Не слушает, клюет. Пришлось Ивану наседку заменять.

— Петр! — простонала с крыльца беременная баба. — Он нам все яйца передавит!

Братья скатились с избы и бросились к Ивану.

«Сейчас...» — шепотом пообещал хор.

— За что, братцы?! — не мог понять Иван, глядя на бежавших к нему братьев.

— Ты зачем велел ему кур кормить?! — возмущался на бегу Степан.

— Матрена пусть, да? С брюхом-то?

— А хоть бы.

Остановились.

—  Да ты что?!

— А ты чего?!

— Я-то ничего!..

Один другого в грудь пихнул. Тот ответил.

Размахнулись пошире...

Задумались.

— Не бей по роже — себе дороже, — сказал Степан.

— Ссора до добра не доводит, — сказал Петр.

— Где лад, там и клад.

На том и порешили и на Ивана двинулись.

— За что, бабы?! — кричал Иван. В пригожий летний день били Ивана на речных мостках.

«На Ивана Купала не бьют кого попало», — прошелестело над рекой. Река вся в цветных пузырях сарафанов, простыни плавают, порты тонут. Бабы ловят, ругаются, хохочут.

Другие Ивана вальками лупят, с брызгами.

— За что, люди?! — орал Иван.

Запертый, он в дальней баньке колотился.

На Илью было дело, в июль жаркий, сочный.

«На Ильин день собак и кошек не пускают в избы», — прошептал хор.

И точно: все дворы полны кошек и собак.

А в самих избах бабы огонь в печках заливают.

— Спи, царь огонь, — говорит царица водица.

— Отдыхай, кормилица, до чистого огня, — кланяются печи хозяйки. Чистый деревянный огонь всей деревней добывали: мужики — силой, бабы — приговорами.

Мужики дерево об дерево терли: захлестнули веревкой брус, что концами в углублениях столбов лежал, и, дергая веревку всем миром, бешено вращали брус.

Солнце плечи жжет, веревка — руки, о столбы брус жжется.

Дымятся мужики, крякают разом, бабы бормочут, вся деревня волнуется. Иван в баньке надсаживается.

К закату охрипли все — и Иван, и бабы; мужики вызверились.

В сумерках уже искра вытерлась. За ней другая вспыхнула...

Возопила деревня радостно! Мужики где стояли — повалились, бабы запели, заплясали, ребята запрыгали, собаки возлаяли.

Из дымоходной дыры баньки Иван, черный от сажи, вызнялся.

А чистый огонь уж по всем дворам побежал: на лучинах, головешках, палках с паклей.

Затеплились печи, дымок из труб потянул...

Сквозь огромный «чистый» костер скот погнали.

«От падежа и болезни», — сквозь треск костра и блеяние шепот послышался.

Глядь, среди прочих радостный Иван, черный, будто дьявол, с головешкой несется.

Обмерла деревня, содрогнулась.

Крестом с воплем руки раскидав, Матрена, жена брата, новый дом обороняла.

Братья уже наперерез мчались.

— За что, братцы?! — растерялся Иван. Повернул было — и там погоня.

— Держи!

— Хватай его, мужики!

— Не дай деревню спалить!

— За что, люди?!

Гнали Ивана в охотку — до самого леса. У леса опомнились, отступились: тьма уже плотно пала.

«На Ильин день зверь и гад бродит по воле», — дохнуло рядом.

Перекрестились мужики поспешно на черную чащу и назад заторопились.

И остался Иван один в ночном лесу.

Стоит — шевельнуться страшно, а деваться некуда. Тихо гаснет головешка в его руке.

Слабеет огонек, тьма сужает кольцо, надвигается... Озирается Иван: все ближе, все нахальнее шуршит, хрустит кто-то, хмыкает, хихикает сдавленно, посвистывает, приближается...

Вот и последняя искра растаяла... Тихо стало... И вдруг кашлянуло в самое ухо.

Подпрыгнул Иван и — вон из леса, напролом ринулся. Ветки по лицу хлещут, кто-то за рубаху, за ноги хватает, в ухо дышит, мекает по-козлиному...

Выбрался наконец из леса, на волю выскочил и... замер... назад даже попятился: во тьме, неподалеку, нагие тела светятся...

Несколько девок с распущенными волосами соху тянут, другие правят. За ними вспаханная борозда темнеет.

«Все как одна невинные...» — шепнуло рядом.

Все ближе странная упряжка.

Пригнулся Иван, потом залег.

— Оборони ты деревню нашу, — яростно бормочут девки, — от чумы, от холеры, от всякой нечисти.

— Чтобы ни одна гадина ни в коем обличье борозду эту ни скоком не прыгнула, ни воздухом не перелетела...

Прошелестел пласт вывернутой земли неподалеку и дальше пошел выкладываться.

Решился Иван: вжался в землю и пополз к деревне ужом.

Только на борозду влез, как обернулась одна и завизжала дико.

— Оборотень!

— Нечистик!

— Бей!

— Держи!

Несутся на Ивана: волосы летят, лица яростные, руками размахивают.

Вскочил Иван и — обратно в лес. Они за ним.

Бежит Иван: впереди жуть лесная, да позади-то жутче — девки озверелые, беспощадные. Так и мелькают за стволами, выблескивают.

Ну в погоне — известное дело! — кому страшнее, тот быстрее: оторвался Иван. Оглянулся — вроде нет никого. Но на случай на дерево прыгнул, наверх полез. Видит — дупло большое. Недолго думая, внутрь забрался. Сидит тихо — дышать боится. Одни глаза блестят.

Вдруг зашумело рядом, захлопало и застило весь скудный ночной свет. Потом два зеленых огня вспыхнули, огромных, словно плошки.

Видит филин — место его занято. Ухнул он и заплакал как дитя. Тотчас и весь лес зарыдал.

И Иван заплакал. От отчаянья.

— Ау! — сквозь слезы простонал он.

— Лю-ди-и!

Климов Г., Климов Э. Вымыслы. По мотивам русских народных сказок / Элем Климов. Неснятое кино // М.: Хроникер. 2008.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera