Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
Таймлайн
19122018
0 материалов
Поделиться
Мастер и невозможное
Дмитрий Савельев о режиссере

Элем Климов никогда не стремился быть на виду, но то, что он делал, всегда на виду оказывалось: слишком оригинальный талант, слишком отдельный человек, чтобы слиться с фоном до неотличимости от других. В шестидесятые и семидесятые его фильмы носила на руках интеллигенция, в середине восьмидесятых его избрала стоим лидером кинематографическая вольница на революционном Пятом съезде. Через два года он ушел, я его пятнадцатилетнее неприсутствие и неучастие — не показные, но при этом осознанные — были так же существенны и значимы, как повсеместное присутствие и во всем участие иных его коллег по ремеслу, адъютантов своей публичности, энергичных устроителей собственных судеб в искусстве и шире.

Нет в нашем кино комедии жизнелюбивее, чем «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Нет в нашем кино трагедии мрачнее, чем «Иди и смотри». Залитый солнцем пионерский лагерь и обугленная белорусская деревня, праздник веселого непослушания и край мрачной бездны, радостное чувство жизни и прямой взгляд в глаза смерти — это не могло сойтись в «пространстве» одного человека, и все же сошлось.

Элем Климов. Фото Льва Шерстенникова

Больно сейчас вычитывать тайные желчные смыслы в «Добро пожаловать...», прозревать в лагере — зону, узнавать в лысом товарище Дынине, влюбленном в кукурузу — царицу полей, другого лысого товарища всесоюзного масштаба и проч. Все это — от удивления перед обстоятельством, которому надо искать объяснение: оба фильма — самый светлый и самый черный — снял один режиссер. Между ними уместились пять других, очень разных, а в общем и целом — уместилась режиссерская судьба Элема Климова. Она вела его трудным путем, по ей одной известной логике. Точка в этой судьбе была поставлена а 1985-м, вместе с последним кадром «Иди и смотри», но едва ли Климов это понимал тогда. Он истово мечтал о «Мастере и Маргарите», и в 1988 году уходил с поста первого секретаря союза кинематографистов под официальным предлогом запуска «Мастера...» в работу. Фильм не случился. Может быть, не только потому, что не нашлись деньги, пускай и очень малые. Может быть, у Климова, битого-перебитого режиссера, за каких двух небитых дают, сил тогда уже не оставалось.

В 1988-м не оставалось, а за три года до этого все было иначе. «Я только что закончил «Иди и смотри», фильм многие заметили, даже какой-то шум вокруг него возник. Да и мне самому не было за него стыдно. Я много лет считался невыездным, а здесь сразу премьеры во всех странах, ретроспективы с «Агонией» и «Прощанием». Поехал по миру, и голова моя тоже слегка поехала. Ну, так и не может быть иначе, когда на тебя вдруг сразу такое сваливается, — рассказывал мне Элам Германович насколько лат назад. Того интервью я добился от Климова с трудом, но оно так и не было опубликовано и вот сейчас оживает в отрывках.

«У меня после “Иди и смотри” возникло ощущение, что я все могу, в такой боевой форме я себя чувствовал. Хотя и тяжелая была работа — я чуть не погиб на том фильме психологически. И еще мне показалось, что я все в кино попробовал. Это было ложное ощущение, но оно было. Документальный фильм снимал, комедию снимал, военную трагедию снимал, экологическую драму снимал, исторический фильм снимал. А “Мастер...” — такого я еще не делал». Если бы он взялся за этот фильм тогда, если бы министр кинематографии Филипп Ермаш дал добро и средства, если бы все сошлось — но сослагательное наклонение входит в число запрещенных за бессмысленностью приемов.

Возможность снимать «Macтера...» забрезжила только а 1988-м, и эту возможность обеспечила яростная эпоха, которая у нас в кино была, а рулевым был он. Эпоха длиною всего ничего, менее трех лет, и, тем не менее, именно эпоха, получившая впоследствии его имя. Буря и натиск, официозного неба, содроганье и свергнутые кинематографические генералы, распечатанная «полка», разогнанное министерство, рождение «новой модели», смерть старого проката, романтика крушения и драма великих иллюзий — все это она, перестроечная «эпоха Климова».

Диапазон искренних чувств, которые пятнадцать лет кряду питают к ней делатели нашего кино, предельно широк: расстояние по прямой — как от «Добро пожаловать...» до «Иди и смотри». Для одних эти вольные времена прекрасны и пребудут таковыми навеки, для других — смертоносны и виновны во всех последовавших затем бедах. Одни поют осанну, другие клянут. Андрей Смирнов, сменивший Климова на посту, чеканит: «Это первый глоток свободы в истории страны. Я безоговорочно принимаю все, что было». Никита Михалков, напротив, видит в произошедшем тогда следствие «кризиса мысли, кризиса чувств». Что не помешало ему в официальном поздравлении Климова с недавним семидесятилетием сообщить тому, что «на его долю выпала задача сохранения Союза кинематографистов СССР». Нет уж, если я вас не люблю — к чему лукавить? Ведь совсем другое выпало на долю Климова.

Герой романа, по которому он хотел поставить, но не поставил и уже не поставит фильм, говорит слова, занесенные шестидесятниками на свои скрижали в качестве расхожей житейской мудрости. Слова о том, что никогда ничего ни у кого просить не надо, особенно у тех, кто сильнее: сами придут и сами все дадут. В 1986-м те, кто устал ждать, что кинематографические власть имущие придут и дадут, просить не стали, а произвели революцию, имя которой было Пятый съезд кинематографистов. «Землетрясение в Кремле» — под таким заголовком вышел репортаж о Пятом съезде в одной итальянской газете. «Вы представить себе на можете, как к тому времени у всех накипало. Госкино достало смертельно, оно у всех в печенках сидело. Это же пыточная камера была, ходить туда — и противно, и страшно».

Три майских дня, в течение которых Пятый съезд превратил Большой Кремлевский дворец в большой громкокипящий котел, стали одними из самых звонких дней второго перестроечного года. А также точкой отсчета новых кинематографических времен, сколь ни случится черных полос в течение последующих полутора десятилетий. И уж точно съезд был первым радикальным, в голос, коллективным высказыванием — в то хрупкое время, ежеминутно чреватое поворотом горбачевской речки вспять. Обвал извлеченных из столов и из архивов несгоревших рукописей, театральные бучи — все это случилось потом. Кинематографисты — кто бы мог ожидать? — были первыми.

Пятый съезд низверг прежний секретариат во главе с его многолетним лидером Кулиджановым и избрал новый, перестроечный секретариат, а тот на выборах первого секретаря единогласно проголосовал за Климова. Он признавался, что полной неожиданностью это для него не было: слухи сверху доносились. Перестройке чуть больше года исполнилось, еще далеко не все гайки соскочили с болтов аппаратной системы, и первый секретарь СК, каким бы революционным ни оказался де факто съезд, обязан был устраивать ЦК. Климов устроил. Кажется, слово перед Михаилом Горбачёвым за него замолвил Александр Яковлев. Не исключено, что и министр Ермаш, еще не осознав, что его управленческие дни сочтены, не возражал против этой кандидатуры. Да, Климов — автор идеологически неблагонадежных фильмов, но в то же время — сын крупного партийного чиновника, а значит, в чем-то свой. При том, что Климов своим, разумеется, не был. И знаменитая байка Сергея Довлатова — хорошо, мол, быть левым при поддержке справа — более замешана на игре слов, чем на правде жизни.

Климов согласился на должность. «Всеобщая эйфория, все хотят перемен, избирают — я не мог отказаться, да и не хотел». Вернувшись домой с кремлевского банкета, где сказал первые слова в новом секретарском качестве, он ночью не спал — на длинном узком листочке набрасывал майские тезисы: уже а двенадцать часов следующего дня должен был начаться пленум в Союзе. Среди тезисов — изменение системы отношений СК с ЦК и Госкино, «полка», цензура, восстановление справедливости по отношению к людям со сломанными судьбами, авторское право, перестройка ВГИКа. Своей программе он в дальнейшем следовал или пытался следовать неукоснительно. Получалось или нет, а если не получалось, то почему — это уже совсем другие вопросы. «Предполагалось полное изменение всей системы, полное». — «Что же все-таки это было — ваше согласие на должность? Только лишь романтический порыв или все же с припеком желания власти?» — «Чистой воды романтизм. Ни я, ни люди, которые пришли со мной, не искали для себя никакой выгоды». — «Вы сами подбирали себе команду?» — «Сам. Советовался, конечно: кого из документалистов лучше пригласить, кого из провинции? Я не имел отношения только к республикам: они избирали своих первых секретарей, которые автоматически становились членами нашего секретариата. И как-то так все собрались. Были там порочные — с точки зрения прежних властей — фигуры. Например, критик Виктор Демин. Ему здесь печататься почти не давали — он это делал в рижском “Кино”. Или драматург Женя Григорьев, изгой. В то же время я пригласил, скажем, Андрея Плахова. Он работал в “Правде”, но мне сказали, что парень он талантливый и серьезный, и что никакой секретарской славы ему не надо». — «Вы ни в ком из своей команды не ошиблись?» — «Ошибся. Не во многих, но ошибся. Имен называть не стану».

Климов и вправду выгоды себе не искал. Да и запах денег тогда, в начале перестроечных дел, ещё не стоял — зато гулял веселый ветер свободы. Климова любили упрекнуть в людоедстве, при том что сам он на том съезде ни разу не выступил, участия в бунте не принимал. Но вакханалией его не считал. «Мы никого не ели поедом, все произошло само собой, и понятно, почему. Съезд был не только историческим, но и истерическим. Крышка с котла слетела. Наши киногенералы так удобно расселись в своих креслах, так много имели и так цинично имели нас в виду... Им обязаны были давать в очередь ставить фильмы. Естественно, они обиделись, когда их не избрали, а избрали нас. Но на самом деле людей, которые снимали в очередь, просто не сделали секретарями. Все остальное у них осталось. Когда мы избирали потом руководителей студий на «Мосфильме», то проголосовали и за Бондарчука, и за Наумова. Они работали, Бондарчук снимал «Тихий Дон», Ростоцкий — своего «Федора Кузькина», Озеров работал, Матвеев работал, Наумов.

Виновным в разрушении проката — главное и самое страшное обвинение его заклятых врагов — Климов себя признавать тоже отказывался. «Вопрос с прокатом был полностью разработан — с учетом тех социально-политических и экономических обстоятельств, у меня на столе лежал замечательный проект. Мы собирались перестроить весь прокатный механизм. Понимали, что в ситуации рынка огромные кинотеатры-сараи бессмысленны, нужны многозальные и многопрофильные кинотеатры, необходима реклама. В те годы молодым людям некуда было податься в свободное время. Разве что на дискотеку, где дело обязательно кончится дракой. А куда еще? Некуда».

Элем Климов

Реформу не дал провести премьер Николай Рыжков — прежде чем подписать подготовленное секретариатом СК постановление Совмина о кино, он вычеркнул «прокатный» абзац. Что ж, для главнокомандующего в священной войне с кооперативами это был логичный поступок. А если бы даже и не вычеркнул? Все прекраснодушные схемы команды Климова, интеллектуально усиленной экономистами, философами и другими деятелями умственного труда, не предполагали, что с таким грохотом в одночасье обрушится страна. И что наступит, накроет с головой эпоха видео, разом обессмыслив все радужные цифры, на которые делалась ставка, на которых строились расчеты: 14 посещений кинотеатра на человека в год. Перестройщики же считали, что видео — не самая близкая опасность, что у народа нет пока денег на видеомагнитофоны.

Насчет народа они заблуждались. Они много насчет чего заблуждались. Например, насчет западного мира: даже не предполагали, что капиталистам так быстро надоест игрушка под названием perestroyka. «Когда мы в 1987 году поехали завоевывать Голливуд, еще продолжалась холодная война. Американцы снимали антисоветские фильмы, мы — поменьше, но и у нас было какое-то плавание, одиночное, что ли. У нас тогда множество друзей в Штатах появилось — это же была политическая акция. Называлось — киносаммит. Помню, Арманд Хаммер все удивлялся вслух: Ребята, что уж вы так сразу — киносаммит. Все же саммит — это когда политики встречаются на высшем уровне». Сейчас о тогдашней эйфории забыли: все понимают, что дела с нами иметь по-прежнему нельзя, и боятся сюда инвестировать.

Оказалось, что и Госкино = это не только пыточная камера, что есть у него и полезные функции. Иначе не пришлось бы его восстанавливать спустя несколько лет. И тот же Климов станет одним из «подписантов» петиции в защиту Карфагена, который так хотел разрушить.

Главное же, они заблуждались насчет собственной способности все перестроить сообразно идеалу. И насчет собственных сил. Климов устал. «Когда живешь нормальной жизнью, будь ты режиссер, журналист или сантехник, ты выбираешь себе круг общения — товарищей, приятелей, друзей. В этот круг не может войти семь с половиной тысяч человек. И когда вдруг на тебя падает семь с половиной тысяч, и все хотят общаться и решать свои вопросы, то можно сойти с ума. Я до такой степени объелся человеческим фактором, что у меня мыло из ушей лезло Если посмотреть на те мои фотографии, меня узнать нельзя, я превратился неизвестно во что».

Он решил уйти в отпуск. Сказал: «Все, ребята, ухожу. У меня уже изменения на молекулярном уровне происходят. Мне надо кино снимать». Уговорил занять пост своего друга Андрея Смирнова: «Пойми, старик, иначе я сдохну». Ушел. Из отпуска не вернулся.

Хулители и жертвы Пятого съезда хором утверждают, будто именно этот съезд расставил все грабли, на которые наше кино в дальнейшем станет наступать, продвигаясь вперед и ниже. В лучшем случае это бессознательная аберрация памяти, в худшем — сознательная фальсификация, попытка передернуть карту, чтобы увязать тираноборческий пафос трехдневной революции со всеми последовавшими бедами нашего кино. Процесс, который тогда пошел, имел весьма опосредованное отношение к тому, что в течение трех дней происходило в Кремле. Не витии Пятого съезда подорвали бюджетную систему в стране, не способной более держать у себя на шее кинематограф. Не они организовали чехарду противоречащих друг другу законов и установлений, не они виновны в разрыве между наукой и производством, из-за чего технику стало возможно покупать только за границей и на валюту. Но виновными пытаются сделать их.

Грядущие гневные филиппики, камни в спину и собак, навешанных по поводу и без, Климов предчувствовал. Рассказывают, что по возвращении домой из Кремлевского дворца, где его триумфально избрали на должность, он не только набросал программу действий, но и написал в дневнике: «Сегодня я попал под поезд». Когда его спрашивали, каково это — слыть у многих «врагом отечественного кино номер один», он отвечал: «А мне по фигу. Никаких комплексов, абсолютно. Пускай говорят». В кинематографической жизни он предпочел участия не принимать. Разве что входил в комиссию по выдвижению на премию «Оскар»: перетасовав ее состав и изгнав оттуда всех неугодных, академическое руководство «Золотого орла» поднять руку на Климова не рискнуло — как-никак, первый в стране действительный член Американской киноакадемии. На последнее прошлогоднее заседание под лозунгом «Дом дураков» против «Кукушки» он не пришел. Свой голос собирался отдать за «Кукушку». Кажется, при голосовании это не учли.

С «Мастером... у него не получилось, а другое ему было неинтересно. «Когда забрался на высокую гору, подышал разреженным воздухом — очень скучно спускаться в долину». Климов писал стихи. Смеялся, что не один килограмм написал. «Сын говорит мне: «Папа, такие стихи пишешь что потом, когда тебя не будет...» Я ему: «Ты хочешь сказать, когла меня наконец не будет?» — «Нет, я хочу сказать, что они тебя не по фильмам, а по стихам будут вспоминать...»

«Элем Германович, а вы не прочтете что-нибудь из тех ваших килограммов?» — «Вообще-то, я пишу их только для себя и дал зарок не публиковать. Они у меня все панковские. Даже не знаю... Ну, вот непанковское двустишие: «Стою в восторге на коленях пред навсегда закрытой дверью».

Савельев Д. Мастер и невозможное // Экран и сцена. 2003. № 39-40.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera