Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Полет сквозь время
Нея Зоркая вспоминает о выходе фильма на экраны

На глазах поколения, которое пережило памятную премьеру фильма «Летят журавли» и выход его в свет в 1957-м, он за последующие десятилетия был признан пограничной вехой в истории отечественного кино, оставаясь при этом живой репертуарной единицей пусть не массового (не надо преувеличений!), но широкого проката. Он достаточно быстро и твердо вошел в золотую кладовую мировой киноклассики. Он регулярно повторяется по телевидению России и разных других стран, вербуя все новые контингента почитателей. Он с каждым годом наращивает славу и ценность.

А тогда, в конце 50-х, было по-иному. «Да и нет» — название одной из рецензий, потом повторенное на титуле книги-сборника, ярко отражало ситуацию.

«— Вам понравился фильм “Летят журавли”?

—Да!

— Вам понравился фильм “Летят журавли”?

— Нет!»

Начало рецензии образно воспроизводило не только наличие разных мнений, но разлад в душе самого критика, неразрешимые внутренние противоречия...

Кинематографическая среда бурлила. Помню овацию в тогдашнем Доме кино, временно работавшем в гостинице «Советская», помню восторженную речь молодого Григория Чухрая, который повторял, что рассыпавшееся, беззащитное на мостовой, под ногами новобранцев печенье Вероники, в отчаянии брошенное не слышащему ее зова Борису, это — «гениально». Помню замечательно интересный и увлеченный рассказ Сергея Юткевича, вернувшегося с Каннского фестиваля, где «Журавли» получили «Золотую Пальмовую ветвь» (увы! пока единственную в наших руках за всю историю Канна) и диплом Сергею Урусевскому за операторскую работу, и приз Татьяне Самойловой как самой очаровательной, талантливой и скромной актрисе фестиваля. Как жаль, что тогда еще не вошла в обиход диктофонная запись, и сейчас уже невосстановимы подробности этого абсолютно свободного рассказа в узком кругу сектора кино Института истории искусств! Но прекрасно сохранилась в моей памяти и переданная очевидцем ранга Юткевича, «вхожего» за кулисы и в кухню фестиваля, атмосфера истинного фурора и чествование Татьяны Самойловой, а также детектив борьбы в жюри и вне его, когда интриги и происки противников (были и таковые!) разбивались об аргумент о художественном совершенстве картины.

Ну, а советская кинокритика была скорее кислой. Не говоря уже о тех могиканах сталинского кино, которые попросту уверяли, что легкомысленная девица типа Вероники, изменившая фронтовику, вообще не имеет права быть героиней военного фильма, но и мы, молодая, так называемая «прогрессивная» поросль периода «оттепели», приведенная на страницы прессы XX съездом, цедили сквозь зубы свои альтернативы «да» и «нет». По правде сказать, читая сегодня иные рецензентские пассажи, краснеешь от поучительной самоуверенности и, как ни печально, близорукости, точнее, зашоренности профессионально-критического зрения. Понятно становится, почему так не любят нас, критиков: «эффектный ход», «подмена правды бутафорией», «высота художественных взлетов едва ли не равна глубине падений», «разменивая масштаб больших жизненных вопросов на мелочь душевных изломов и киноэффектов», «картина талантливая, но неровная» и т.д. и т.п. И это о фильме «Летят журавли»! И не просто чей-то просчет, а критическое клише, общие места прессы конца 50-х — начала 60-х годов.

Вспоминаю это не для самобичевания или покаяния, на которое меня никто не уполномочил, а для того, чтобы теперь, постфактум, еще раз взглянуть на процессы, которые из отдаления видятся по-иному, нежели тогда, современникам, на рубеже «малокартинья» и «оттепели».

Оглядываясь, замечаешь бурную стремительность кинематографического движения. «Летят журавли» всего лишь на пять-шесть лет отстоят от «Падения Берлина» и «Незабываемого 1919-го» Михаила Чиаурели, этих эпопей-гигантов «зрелого сталинизма», от неизбывно унылых и кустарных фильмов-спектаклей, которые оставались на расчищенном почти до нуля экране на рубеже 40-х и 50-х. Пять-шесть лет — это ведь так коротко; сравним с нашим сегодняшним «вчера» какого-нибудь «Астенического синдрома» или «Маленькой Веры»! «Летят журавли» по сути дела обозначили некий мощный толчок, сдвиг. Но к нему, оказалось, было все подготовлено, только ожидали сигнала. Убить великий кинематограф не удалось никакими постановлениями ЦК. Возрождение было подобно дружной весне, и фильм-флагман «Летят журавли» не остался одиноким. Рядом с сиротой Вероникой, словно поддерживая ее с двух сторон, встали ее братья: ровесник Алеша Скворцов и старший Андрей Соколов. «Летят журавли» и современные им «Баллада о солдате» и «Судьба человека» смотрятся сейчас как единый триптих о великих страданиях русских людей. При всей неповторимой самобытности каждого, они являют собой некую общность. И новую эпоху отечественного кино.

О влиянии фильма Михаила Калатозова на все дальнейшее развитие экрана, о поистине революционном воздействии пластики Сергея Урусевского немало написано историками. Речь, разумеется, не только о шлейфе подражаний закружившимся березам из сцены гибели Бориса и даже не о возрождении эксперимента и формальных достижений авангарда 20-х годов после театральной статики и помпезности «малокартинья», но в изменении концепции Человека и Истории.

Выхваченные из миллионов сломанных судеб, персонажи эти свидетельствовали о необратимости военной трагедии, о невозместимости потерь. Не было, как раньше, эмоционального оправдания гибели прекрасного юноши тем, что он погиб за Родину. Не было успокоения одинокой матери в том, что сын ее выполнил солдатский долг. Не было осуждения московской школьницы за то, что она трусиха и позорно боится бомбежек. Эти фильмы по сути дела были антигероичны уже на стадии выбора героев: слабая душа невесты, вышедшей за другого, рядовой, не дошедший до Берлина, пленный, то есть, по-сталинскому, изменник. Если ранее всегда, и в лирической «Машеньке» Райзмана, и в душераздирающей «Радуге» Донского, и в патриотическом «Подвиге разведчика» Барнета, герой «каплей лился с массами» и был с историей неразделен, то теперь он уходил в некое собственное суверенное пространство, пытался в нем обособиться, но враждебные силы истории несли его, как песчинку, разлучая с домом, с любовью, с жизнью. Фильмы говорили не о том, как умирать за советскую родину, а о чем-то другом. Индивидуальное человеческое существование было реабилитировано. Фильмы, талант их создателей, глубочайшая прочувствованность пережитого опережали свое время, убегали далеко вперед от робкой «оттепели».

А мы, советские зрители и критики, оставались в ней и, сами того не зная, подходили к новому со старыми мерками. Герой экрана по-прежнему мыслился непременно «представителем» чего-то, вроде Алексея Иванова из «Падения Берлина» или рабочей матери Варвары из «Клятвы». Так как же могла быть «представительницей» советского тыла такая вот Вероника? Помню, все недоумевали, почему, дескать, именно она с цветами и вся в белом встречает в мае 1945-го вернувшихся воинов, за что ей такая честь? А что она просто все еще ждет и надеется, что жив Борис, и идет встречать его, а не воинов-победителей, хотя об этом впрямую не говорится, нам невдомек. Ориентированные исключительно на социальное, на гражданское, справедливо восхищаясь великой сценой народных проводов, мы, конечно, не могли принять сцену «грехопадения» (писали это слово в кавычках). Еще бы! По тогдашним привычкам насиловать девушку мог только фашист на оккупированной территории, но никак не советский человек свою подругу, даже такой плохой человек, как Марк. Вот почему сцена соблазнения и насилия и при ее купюрах казалась надуманной, литературной и мелодраматичной. Более того: меньше всего внимания, пожалуй, привлекала тогда, в конце 50-х, сама любовь Вероники и Бориса.

А именно она, эта юная, свежая, полнокровная любовь двоих, искрящаяся счастьем, радостью, смехом, ожиданием, впервые с таким увлечением, можно сказать — упоением, показана была на отечественном экране. И скорее не формальные задачи и не игра светотени, ракурсов, фактур, как таковая, восхищавшие в мастерстве Сергея Урусевского, а именно любование вдохновило его бессмертную камеру. Именно любование прекрасными лицами Татьяны Самойловой и Алексея Баталова, переглядкой глаз светлых и глаз черных, лепкой чуть татарских их скул, ее кокетством и его серьезностью, переливами и сменами настроения, удивительно тонкими и чарующими, — пара, словно специально созданная природой друг для друга...

Шли годы, и зритель «догонял» полет журавлей — кстати, еще один из секретов прелести фильма — образ нерасшифрованный, образ вечной красоты. Все больше и больше трогала своей человечностью, вызывая слезы сопереживания и сочувствия, горестная судьба Вероники. Такой красивой и такой несчастной, одинокой, доброй, хорошей и погубленной злыми силами подлой войны: «Вместо свадеб разлуки и дым», как поет Булат Окуджава.

Новые поколения зрителей уже далеки от идейно-эстетических споров раннего постсталинизма, не взвешивают, в чем права и в чем виновата Вероника, не судят ее, а любят и плачут — проверено мною на многих повторных просмотрах и разных аудиториях — от Высших режиссерских курсов до ПТУ и лицеев. Вот и ясно, что «отбор в классику» производит Время. Простейший же механизм здесь, видимо, таков, что само произведение как бы выводит себя из-под огня критики и с территории полемики, неопровержимо убеждая в своей гармонии, в том, что «так надо».

Классическую законченность, окончательно шлифуя его, придает творению восприятие зрителей. Из сегодняшнего, сиюминутного вещь переходит в вечное, неприкосновенное.

Не станем же мы сообщать Тургеневу, что, скажем, образ Лизы Калитиной ему удался меньше образа Базарова, не станем всерьез говорить, что у Бетховена что-то «слабее», а что-то «сильнее». «Так надо», так — и все!

Не хотелось бы думать, что Вероника жива и сейчас, ходит на мероприятия ветеранов, вся увешанная медалями, или, наоборот, тихо нянчит внуков и правнуков, получая гуманитарную помощь. Пусть она останется там, в ликующем майском дне 45-го, в своем белом платье Вечной Невесты и Сестры, со своими страдальческими глазами и своим единственным на мировом экране Ликом.

Зоркая Н. Полет сквозь время // Искусство кино. 1995. № 5.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera