Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Это было явлением всех наших судеб
Друзья и коллеги вспоминают…
Геннадий Шпаликов, Юлий Файт и Александр Княжинский. Середина 1960-х. Из архива Юлия Файта

Елена Ольшанская: ‹…› Геннадий Шпаликов был сыном офицера, погибшего на войне. Он окончил Суворовское училище, но военным не стал из-за травмы ноги. В середине 1950-х годов юный Шпаликов поступил во Всесоюзный государственный институт кинематографии. Это было время «оттепели», наступившей после того, как на ХХ съезде КПСС Никита Хрущев разоблачил культ личности Сталина.

Наталия Рязанцева: Наш ВГИК начался, собственно, со знаменитого доклада хрущевского на ХХ съезде партии. Во ВГИКе постоянно шли митинги, выпускались стенгазеты, институт был чрезвычайно политизирован. Я-то поступила в 1955, а Гена в 1956, хотя он был старше меня на год. На него все обращали внимание. Он со всеми здоровался и щелкал каблуками. У него были такие суворовские привычки. И его обожали преподаватели. По-моему, он к этому времени уже написал пьесу «Гражданин фиолетовой республики», получил какую-то премию на вгиковском конкурсе. Я помню, что была с ним знакома, здоровались, даже он у меня дома был по какому-то делу. Но обратила я на него внимание в 1958 году. Этот 1958 был у нас незабываемый, потому что в этот год разгоняли наш курс.

Павел Финн: ‹…› Было это в 1957 году. ‹…› по ВГИКу все время гуляла фамилия одного человека чуть старше меня, со второго курса. Фамилия Шпаликов просто как птичка летала по всем коридорам, ее повторяли и режиссеры, и сценаристы, и операторы. Необычайно он был знаменит. ‹…›

Наталия Рязанцева: ‹…› В это время решили творческие вузы призвать к порядку. Началось все с фельетона «Чайль-Гарольды с Тверского бульвара», тогда выгнали из Литинститута несколько человек. А потом на ВГИК набросились. Было огромное собрание, когда исключали наших ребят из комсомола и, стало быть, из института тоже. Выгнали шесть человек, в основном, комедиографов. ‹…› Решили в ответ отомстить одной девушке, про которую считали, что она стукачка. Все это было неправдой, как потом выяснилось. И такое было вгиковское студенческое помешательство на почве протеста, что все голосовали, как сговорившись, за то, чтобы ее выгнать. И вдруг несколько рук в этом зале притихшем. Я смотрю — Гена голосует против всех. ‹…› Мне стало даже обидно, что я с Геной не знакома, малознакома. ‹…› Мы с ним танцевали, по-моему. Я спросила, где он празднует Новый Год. Он сказал, что дома с родителями, потому что бабушка умерла. Но потом первого января он мне позвонил. ‹…› На зимние каникулы мы всегда ездили в Питер играть в волейбол с ЛИКИ (Институтом киноинженеров), который нас регулярно побеждал. Я играла в волейбол очень плохо, но играла, однако. Мы жили в Доме колхозника. И вдруг появился Гена с компанией. Они, якобы, ехали на север кататься на лыжах. Но Гена почему-то остался. И мы с ним гуляли по Питеру несколько дней. Я жила в комнате с лилипутками, они Гену очень полюбили. Мы их подсаживали на высокие кровати. Он сказал лилипуткам, что я его невеста. Романы тогда у всех были серьезные, и у меня тоже, а тут ухаживание из прошлого века. Это был экспериментальный брак — так я сразу сказала. Познакомилась с его родителями. Генин отец погиб на фронте, я помню момент, как приехал дядя — Семен Никифорович Переверткин, который помогал их семье во всем. Семен Никифорович приехал, подарил нам вазу, и уехал в Лефортовскую тюрьму усмирять восстание. Он был замминистра МВД в это время, генерал. Гена очень его любил. Мы жили у моих родителей на Краснопрудной. У нас вечно пили и пели. В нашей комнате собиралось много народу. Гена начал играть на гитаре, стал придумывать песни. То Пастернака он пел, то просто-напросто стихи типа «Как повяжешь галстук, береги его...». А потом он стал сочинять свои «песни по случаю» — они всегда написаны к какому-нибудь дню рождения или к свадьбе. ‹…›

Юлий Файт: Эпоха, когда он написал «Причал», это первый его большой игровой сценарий. ‹…› Это история девушки, которая на барже приплывает в Москву и всю ночь гуляет по Москве. Есть некоторая перекличка с «Аталантой» Виго. Он сам писал об этом, что это как бы некоторый парафраз. Но при этом абсолютно другая история, там есть просто любовный сюжет, близкий к «Аталанте». ‹…› «Причал» должен был быть поставлен в качестве диплома двух наших студентов — Володи Китайского и Дзюбы. Но во время подготовительного периода что-то случилось, Китайский покончил с собой. На этом судьба «Причала» очень надолго прервалась. ‹…›

Елена Ольшанская: Марлен Хуциев был знаменитым режиссером, уже поставившим «Два Федора» и «Весну на Заречной улице», когда он пригласил студента Шпаликова писать сценарий «Застава Ильича» — о трех парнях, выросших в московском дворе, о том, как они входят во взрослую жизнь.

Павел Финн: Гена Шпаликов был абсолютная звезда во всем. Вокруг него веяло такой радостью, а потом таким трагизмом, это было явлением всех наших судеб. Расхождение со временем — вот что у него произошло, расхождение со временем. ‹…› Социализм с человеческим лицом — это как раз то, что было для Гены главным. Он думал, что 1937 год — это очень плохо, но он не давал себе труда проанализировать ситуацию до конца. Поэтому он сам себя оберегал и, кстати, всегда оберегал. Когда в последние его годы в Болшево он приходил ко мне, а я слушал «Спидолу», из которой вылетали «Голос Америки» , Би-Би-Си и так далее, то он оберегал себя от этого. Потому что ему хотелось такой России, такого Советского Союза, как он написал. Кстати, в этом была основа его трагического слома. ‹…›

Геннадий Шпаликов, Наталья Рязанцева и Александр Княжинский. Конец 1950-х. Из личного архива Натальи Рязанцевой

Наталья Рязанцева: Мы же все были детьми войны, так или иначе. Гена отличался тем, что он еще и из военной семьи, из Суворовского училища. Я вспоминала такую историю, как сидели мы у них, телевизор смотрели, по телевизору Белла Ахмадулина выступала с рыжей челкой. То есть, телевизор был черно-белый. Отчим Генин, так ему не понравилась эта девушка с челкой, сказал, что нужно отодрать ее за эту челку. А мы уже с Беллой были знакомы, Гена ее очень почитал, я тоже. Но он решительно не протестовал, просто относился к своим родственникам снисходительно: этот отчим — военный и должен так говорить. Я бы у себя дома устроила большой переполох, скандал с хлопаньем дверьми по этому поводу, а он только улыбался. Мало кто улавливает то чувство юмора, которое за всем за этим было. Все очень всерьез сейчас воспринимается. А эта история с песней «Бывает все на свете хорошо...». Мы уже разошлись, когда он писал сценарий «Я шагаю по Москве» для Данелия. Но мы гуляли, встречались, это было возле Лаврушинского переулка, я помню как сейчас, когда он сказал, что его убьет Данелия, потому что он текст песни еще не написал. А «рыба» была: «Москва, Москва, люблю тебя как сын...». У него первый куплет был написан. Надо было ехать на «Мосфильм», потому что Петров уже музыку сочинил и была назначена запись. И он рассказал, что дальше... Так спрашивал, смотрел испуганно. «Под снегом я фиалку отыщу». Какую фиалку, какой парус? Он понимал, что это бред, и я тоже понимала, но я сказала: «Наверное, ты сейчас сочинишь. Сейчас сядешь в такси и придумаешь недостающие слова». Он поехал на «Мосфильм», и осталось так, как есть. Это и сейчас поют. ‹…›

Марианна Вертинская, Андрон Кончаловский и Геннадий Шпаликов. 1960-е гг. Из личного архива Марианны Вертинской

Елена Ольшанская: В 1962 году фильм Андрея Тарковского «Иваново детство» получил главный приз на Венецианском кинофестивале, это праздновали в ресторане «Арагви». Писатель Владимир Богомолов, автор сценария «Иванова детства», позже вспоминал: «Часов в девять вечера Тарковский вышел позвонить. Вернувшись, он спросил: “Вы не возражаете, если приедут Хуциев и Шпаликов?” Конечно, мы не возражали... Мы пили за только что законченный их фильм “Застава Ильича”, о котором Андрей сказал: “Эта картина сильнее нашего фильма”. И вдруг Шпаликов, обращаясь ко мне и Андрею, говорит: “Ребята, закажите мне макароны!”... В это время в кабинет, где мы сидели, зашел официант. Я попросил его принести макароны. Официант почти испуганно произнес: “У нас нет макарон. Не бывает”... Тогда я вышел к метрдотелю, дал ему “за культурное обслуживание”, не помню, по-моему, рублей 25 и сказал: “Здесь за углом в магазине прекрасный бакалейный отдел, там наверняка есть макароны. Пошлите кого-нибудь, пусть купят и сварят...” Минут через 30 нам приносят макароны... Наш кабинет, где мы сидели, имел вентилляционные прорези, забранные бронзовыми решетками из вертикальных планок. И как только официант, подавший блюдо с макаронами, вышел из кабинета, Шпаликов встал и сосредоточенно стал заталкивать макароны между прутиками решеток. Я ничего не понимал... “Что вы делаете?” — обратился я к Шпаликову. Андрей смеялся. Шпаликов, продолжая заправлять макароны между прутиками, невозмутимо ответил: “Знаете, техника часто отказывает (намекая на подслушивающее устройство), и туда сажают живых сотрудников, а о них тоже надо думать!”».

Наталия Рязанцева: Была знаменитая история, как Гена украл картину. В Доме кино была выставка, он снял со стены картину с красным петухом, она ему понравилась, и понес ее. Естественно, его у входа остановили. Донесли немедленно Пырьеву, который как раз организовал Союз кинематографистов. Гену пожурили. ‹…›

Павел Финн: У него была еще одна картина, о которой следует сказать, которая тоже является этапом его, так скажем, философствования. Картина «Ты и я» — о раздвоении личности, о конформизме. Конформизм бывает ведь не только социальный, бывает еще и этический, нравственный конформизм. ‹…›

Наталия Рязанцева: Генина судьба связана с пьянством и с алкоголизмом. Дома у них собирались гости. Водочка, селедочка, огурцы, всегда все чисто и уютно подавалось. И там много пили, Гена не мог столько выпить. Меня это не тревожило, потому что я могла выпить в два раза больше, чем он, да и все приятели вокруг могли выпить гораздо больше. Потом уже я поняла, что, во-первых, Гена спал, как кормящая мать, просыпался от любого шороха. Видимо, это нервы, с такими нервами нельзя было вообще в Суворовском училище учиться. Он рассказывал мне, как переживал детские страхи, как их ставили в карауле стоять. Не говоря о том, что в Суворовском училище тяжелая программа по математике и другим точным наукам. Там очень хорошо в этом смысле учили. Но он был к этому неспособен и мучался от этого. Он был чистым гуманитарием и поэтом сразу. Тогда я, конечно, ничего этого не понимала. Он же считал, что «я не алкоголик, это определяется работоспособностью». Он мог садиться и пьяный писать. Правда, с ошибками и без знаков препинания, но все равно ему хотелось сесть и писать. Вот Лариса Шепитько сумела продержать Гену больше месяца, когда он писал вариант сценария «Ты и я». Она следила за ним ежечасно, ежеминутно, носила за ним термос и пироги, всегда был горячий чай. И он, действительно, не пил довольно долго. Потом сорвался опять. Так что такое было. Наверное, может быть, если бы ему повезло с женами, сначала со мной, а потом с Инной Гулая, если бы настоящая писательская жена попалась ему, то, может быть, можно было как-то это компенсировать. Но для этого нужна была ежесекундная работа.

Павел Финн: Гена был чрезвычайно уверен в себе. Очень уверенный в себе человек. Именно поэтому ему так тяжело было получать удары судьбы. И, кроме того, он был очень знаменит в тот период, вообще не было более знаменитого человека в кино, потому что он — сценарист. Это очень редкое явление для нашей профессии. Тем более, когда те же люди, эта же власть, это же кино стали ему отказывать, он не мог понять, в чем дело. Он писал то, что уже не было нужно. Это надо знать Гену. Во-первых, он был убежден, что все написанное им должно сниматься. Я прекрасно помню, и со стыдом помню, как я сидел у Фрижи Гукасян, главного редактора объединения на Ленфильме, самого главного нашего прибежища, и он привозил туда сценарии. Он не понимал совершенно, почему это нельзя ставить. ‹…›

Юлий Файт: В одном из писем Гена мне написал, что у него случился прорыв, он сам не знает, к чему — к хорошему или к плохому. И все, что было, все прежние достижения его — это дешевка. Он очень хотел стать прозаиком, писателем. Это были 1970-е годы, когда его успех достиг своего пика и, как всегда, на этом месте — провал. А что дальше? А дальше ему не дали развиться. Отчасти не дали, отчасти он сам не смог. Потому что в этом же письме написано, что «все дело не в Советском Союзе, а в собственном несовершенстве». И домашние обстоятельства, то, что он жил в основном или по друзьям, или в домах творчества, это сильно действовало. Он очень хотел иметь нормальный человеческий дом. Я думаю, что он искал это, но искал как-то нецеленаправленно.

Павел Финн: У него была до последнего времени квартира в Черемушках, потом он ее оставил Инне. Они развелись, это было незадолго до его смерти. И он жил в основном в Болшево, он тогда работал с Сергеем Павловичем Урусевским, который его обожал. Они сделали картину о Есенине. А последнее, что они тогда вместе делали — это была экранизация «Дубровского». Тогда мы все вместе жили в Болшево. Погиб Гена, Урусевский умер через две недели после этого, не зная, что Гена умер. Гена как-то так жил, скитался. Болшево было единственное место, но нужны были деньги, чтобы купить путевку, а для этого нужно было иметь некую опору в виде режиссера. Они жили в Болшево с Урусевским, я помню, достаточно долго, месяца четыре. ‹…›

Наталия Рязанцева: Понимаете, Гена всегда говорил, что поэт в России не должен жить больше 37 лет, и 37 лет — это уже предел. Это такая идея фикс смолоду у него была. А на самом деле, что там случилось? Я больше всего верю Славе, полковник был Слава Григорьев, муж Гениной сестры Лены. И Слава, собственно, был первым, кто там в ту ночь оказался. Слава, как опытный человек, говорит, что Гена умер от боли, хотя он написал эти стихи: «Завещаю вам только дочку, больше нечего завещать». То есть, он был всегда к этому готов — к самоубийству. Но в данном случае, видимо, был какой-то очень сильный болевой приступ. Он не был в это время пьян. Приходится этому поверить, что ему стало так больно, он же был очень больной.

Геннадий Шпаликов. Смерть поэта (ред. А. Цветков) // Радио Свобода.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera