Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Одержимость
В стремлении к правде

«Когда мы снимали „Двадцать дней без войны“, один из руководителей Госкино наставлял меня, вспоминая военные годы, как надо снимать: „К нам фокорреспондет приедет, мы дырочку на штанах прикроем и выглядим молодцом. И это только на фотографию, а у тебя ж кино!“ Что мне было ему ответить? Я подумал-подумал и все его слова, ни в чём не изменив, отдал военному консультанту, который точно вот так же наставляет в фильме Лопатина...» — Алексей Герман.

Люди, работавшие с Германом на любой из его картин, могут рассказать (да и экранный результат не позволяет в том обмануться), какой упрямый, самозабвенный труд стоит за каждым кадром. Как много перерыто фотографий, разысканных в архивах и в семейных альбомах. Сколько куплено у ленинградцев старой, сослужившей своё одежды — настоящей, той самой, которую носили в 40-е
и в 30-е годы, с какой дотошностью отбирался, отыскивался каждый предмет, хоть на мгновение попадающий в поле внимания зрителя, с какой непримиримостью отказывался режиссёр от любых заштампованных экраном лиц.

В ЦДРИ на творческом вечере Алексея Германа его коллеги по работе вспоминали о всеобщем молчаливом одобрении, с которым восприняла съёмочная группа «Двадцати дней без войны» «героический» поступок занятого в кадре верблюда, метко доставшего своим плевком режиссёра. Это казалось долгожданным отмщением за муки, которые претерпели все, мотаясь холодными ночами по железнодорожной ветке взад и вперёд (а Герман, садист, ещё и стёкла в вагоне повыбивал, чтобы всё было точь-в-точь как в военные годы). И всё это для того только, чтобы снять кадры, которые любой грамотный профессионал сработал бы в павильоне, и даже ни рирпроекции, ни фонов за окнами не потребовалось бы — за ними и так тьма, ничего не видать.

Для чего дотошность и скрупулёзность, эта одержимость в стремлении к правде, это яростное неприятие полуправд и полуправдочек в любой из мелочей, слагающих кадр?

Не все приемлют экранную правду, не все к ней стремятся. Причины разные. Добиваться её хлопотно, трудно, дорого и по денежным, и по нервным затратам, да и нужно ли? Бывалый режиссёр объяснит вам, что зрителю интересно совсем другое — чтобы актёры хорошо играли, чтобы сюжет был позанимательнее, а на всякие мелочи вроде того, дышит или не дышит лежащий в кадре «покойник», никто и внимания не обратит. Многоопытный редактор даст понять, что правда, вроде как, и необязательна и даже нежелательна. Тому и теоретическое обоснование есть. Кино — это искусство, а в искусстве всё не как в жизни. И вообще, нечего тащить в кадр всякий житейский мусор. На экране должно быть только самое лучшее: и лица покрасивее, и наряды побогаче и попраздничнее, а что касается квартир, то только отдельные — никаких коммуналок.

Вспомянутый режиссёром персонаж «Двадцати дней без войны», военный консультант снимающегося в тыловом Ташкенте фильма, из числа таких радетелей образцово-показательного кино. Неважно, что на фронте с начала войны никто противогазов не носил: в кино всё должно быть как в уставе.

Кино «с надраенными пуговицами» Герману органически ненавистно. Он не пытается предписывать реальности, какой ей надо быть (занятие бесперспективное и безрезультатное), он хочет увидеть её таковой, какова она есть. И вовсе не для того это нужно ему, чтобы уверить зрителей в том, что жизнь некрасива, люди увечны, беды, выпавшие на долю, безысходны, а для того, чтобы увидеть красоту в людях самых обычных, не принаряжавшихся для фотокарточки, чтобы в их жизни, полной истинных, некинематографических тягот, трудностей, больших и малых трагедий, увидеть великий смысл, ту страсть, ту одухотворяющую идею, которой они живут. ‹…›

Если бы Герман не был так суров, честен и взыскателен к правде, наверное, прозвучали бы прекраснодушной фальшью иные мгновения его картин, полные света, романтической приподнятости, впрямую выражающие «символ веры» героев. Вот так звучат за дружеским столом в «Иване Лапшине» слова песни: «На битву шагайте, шагайте, шагайте!» Подобный же эпизод с той же песней позднее снова возникает на экране — верный признак того, что слова эти особо важны для героев и для автора. Прекрасно горение сердец людей, для которых не абстракция — вера в пролетарское братство, готовность служить ему — непоказное, из глубины души идущее стремление.

Такого же высокого смысла полон кадр, завершающий сцену митинга в фильме «Двадцать дней без войны», где маленький оркестрик, собранный из усталых, бедно одетых, измученных голодом и бессонницей людей, исполняет: «Вставай, страна огромная!», вкладывая себя без остатка в яростную, поглотившую все их чувства, мелодию. За этим оркестриком стоит сейчас вся страна, в его музыке — гнев и ненависть народа, поднявшегося на святой и правый бой.

Липков А. Одержимость // Советский экран. 1986. № 20.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera