Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Трагедия, которая не рассказана
Юрий Ханютин о фильме «Бессмертный гарнизон»
«Бессмертный гарнизон». Реж.: Захар Аграненко, Эдуард Тиссэ. 1956

История обороны Бреста не может остаться величественной загадкой, ее мало объясняют зрителю, читателю справедливые, но односложные, рациональные формулы: массовый героизм, беззаветное мужество, верность воинской присяге. И, должно быть, потому так упорно возвращались художники к этой теме, что чувствовали ее неисчерпанность, даже неразгаданность. ‹…›

Фильм «Бессмертный гарнизон», снятый по сценарию Константина Симонова, с самого начала привлекает своей строгой, сдержанной манерой. Режиссер З. Аграненко, сорежиссер и оператор Э. Тиссэ отлично передали скрытую напряженность последних предвоенных часов, контраст мирного, безмятежного настроения и неумолимо надвигающейся катастрофы.

Утренние туманы, болезненные, лихорадочные, вкрадчивые, поднимающиеся над обреченной землей, постепенно светлеющее небо и в предрассветной мгле черные силуэты немецких бомбардировщиков. Они без шума скользят тенями, беззвучно крутятся пропеллеры, точно в кошмарном сне зловещие черные птицы парят над мирно спящей страной. Вставленные кадры хроники обретают здесь особую силу.

Таких выразительных, образных решений в фильме много. Вот боец около опрокинутого взрывом столба, на котором укреплен репродуктор, лихорадочно записывает речь Молотова о начале войны. Разрыв — бессильно валится обмякшее тело. Из репродуктора летят памятные слова: «Наше дело правое. Враг будет разбит...». И лежит упавший навзничь поперек столба боец — одна из первых жертв грандиозной битвы, суровое предвестие будущих неизбежных потерь.

Вот первая атака: еще, кажется, не ушел сон с лиц только что пробудившихся солдат, еще недоуменный вопрос: «Что случилось?» — готов сорваться с губ, но уже полны решимости глаза, а руки крепко сжимают винтовки. И еще один исполненный глубокого смысла великолепный режиссерский и операторский эпизод: после многих дней обороны, когда уже все чужое, вражеское вокруг, когда иссякает надежда, закрадывается в душу глухая тоска, неожиданно появляется в небе советский ястребок. Он падает и взмывает, вверх, неподвижно парит в воздухе и кружится, точно купается, наслаждаясь свободой полета, а внизу неотрывно, неотступно следят за ним глаза, и надежда, вера, радость раздвигают в улыбке запекшиеся от жажды губы защитников крепости. ‹…›

Фильм волнует.

Но почему же, когда в последний раз снова, как воспоминание, как призыв, на экране появляются фигуры идущих в атаку бойцов и торжественный голос диктора говорит о тех, кто «в сорок первом страшном году, не колеблясь, погибли», рядом с чувством скорби и благодарности к ушедшим рождается неудовлетворенность фильмом? ‹…›

Быть может, впервые в истории советской драмы, советского кино в «Бессмертном гарнизоне» художник прикоснулся к материалу, дававшему возможность создания подлинной трагедии. Но, хоть Симонов и назвал свое произведение героической трагедией, трагедии не получилось.

В фильме много смертей. Умирают мать командира, его дети и жена. Гибнет дочь комиссара и его жена — военный врач, падают бойцы.

Это тяжело, это скорбно. Но трагедия ли это?

В нашей эстетике утвердился неверный взгляд на существо трагического. В самом деле, если гибнет герой драмы или сценария, если в конце произведения нет ликующих фанфар, его автоматически причисляют к трагедийному жанру.

Трагедия всегда связана с моментом интеллектуальным. Трагическое осознание перед смертью неоспоримых, новых истин, трагическая переоценка ценностей, трагическое прозрение — вот основополагающий признак трагедии. И точно так же трагическое заблуждение, «трагическая вина» (Аристотель) — обязательная предпосылка конфликта трагедии.

Именно эти черты характерны были всегда для большой трагедии античных писателей, Шекспира, классицистов и романтиков.

Трагична ли смерть воина на фронте? Да, в житейском понимании этого слова, бесспорно. Трагична — в смысле тяжела, горька, печальна. Но это еще не означает, что она всегда может быть основанием для трагедии как определенного жанра искусства, отражающей трагические конфликты, всегда связанной с усвоением новых идей. Советский воин сознательно идет в бой, защищая передовые идеи времени. Он предполагает возможность своей гибели, и его смерть — тяжкая, но вероятная вещь: в больших исторических битвах потери неизбежны. Есть ли здесь трагический конфликт? ‹…›

Трагедии у нас не было! Но вот в истории обороны Брестской крепости наше искусство впервые столкнулось с трагическим материалом и... прошло мимо него.

Представим себе на минуту мрачные крепостные казематы, полуразбитые казармы, где люди пятнадцатые, двадцатые сутки отражают ожесточенные фашистские атаки. Еще две-три недели тому назад они успокаивали себя, что никто не посмеет на них напасть. Сверху приказывали: самое главное — не поддавайтесь на провокацию. Ну, а если кто посмеет тронуть, «пойдут машины в яростный поход», воевать будем только на чужой территории, ни пяди своей земли не отдадим никому, добьемся победы «малой кровью»... Еще несколько месяцев спустя их штатские товарищи в тылу будут подсчитывать мнимую нехватку нефти и людей у немцев, а сегодня, в одиночестве, окруженные врагами, не зная еще течения войны, но, понимая, что наша армия отступает на восток, они отчаянно, насмерть бьются с врагом. Какой душевный кризис, какая тяжелая — с кровью, с болью — ломка прежних представлений, понятий! И какое мужество нужно было иметь, чтобы преодолеть этот кризис и, осознав подлинную горькую правду, в свой предсмертный час не заколебаться, не дрогнуть, вести последний бой! Вот подлинно трагическая ситуация и истинно трагическая сила размаха характеров и страстей. Вот подлинно окрыляющая героика.

Но создатели фильма прошли мимо этих внутренних конфликтов. Традиционное в нашей драматургии прямое столкновение двух воюющих сторон оказалось единственным и здесь.

Конечно, требовалась смелость, чтобы идти против традиции. Но не в борьбе ли с отжившими канонами и формулами рождается подлинное искусство? ‹…›

В фильме нет образов, которые запали бы в сознание, обрели самостоятельную жизнь, как это было с Анкой-пулеметчицей и Петькой («Чапаев»), как это было с Артемом и комиссаром («Мы из Кронштадта»).

Нет своеобразных характеров, нет живых индивидуальностей. Судьба гарнизона, а не людей, его составляющих, — вот что стало темой фильма.

Как же так? Ведь отличительная черта картины — отказ от помпезности, от официальной торжественности, от казенщины. Бытовое, интимное побеждает в фильме, создает его атмосферу. Сильные стороны симоновского дарования, умение подметить интимные черточки, передать теплоту, уют обжитого дома ясно пробиваются в картине. На этом, собственно, и держится ее драматизм.

Спокойный, мирный городишко с извозчиками, помнящими, как они «господ офицеров возили», знакомый военный комендант, охотно берущий на хранение чемодан до утра, целующиеся пары под густыми кронами деревьев, беспокойство о дочери («хочет замуж») и шутливая перепалка с женой («...у тебя на все время есть, кроме своей семьи», — и в чисто симоновской интонации ответ: «Типичная фраза жены политработника сороковых годов двадцатого столетия»), семейные размолвки, заботы и маленькие радости — и вдруг с первым взрывом, сметнувшим со стола недочитанную «Анну Каренину», разлетается эта жизнь.

Война — как кошмар, кровавая нелепость, нагло вторгшаяся и разрушившая этот милый, уютный, теплый быт, — предстает перед нами. Контраст дорогого прошлого, которое связывает, держит героев тысячами нитей, и отчаянного, беспощадного настоящего все время проходит в фильме. Его драматизм — в постепенной гибели этого счастливого прошлого, в безжалостном уничтожении еще сохранившихся зыбких островков. Особенно грустно звучит эта нота, когда после смерти жены командира, уже потерявшего мать и двоих детей, старшина подает ему карточку, снятую накануне войны: счастливая группа — Батурин, полуобнявший жену, рядом дети и мать; «была семья — нет семьи».

Но то, что, казалось, должно было составить силу фильма, обернулось его слабостью. Слишком прочно привязаны герои к своим бытовым, житейским делам. И похоже, что повседневными заботами исчерпалась их мирная и военная жизнь. Сначала сборы на курорт, заботы о дочери и «как там в лагере бойцы», потом, сколько убито фашистов, починили ли рацию, «нужно достать воды»...

Нет спора, это живое, каждоминутное важно, нужно, без него не существуют люди и не существует произведений искусства. Но можно ли ограничиться только этим?

Неужто в свой предсмертный час, подводя итоги прожитому, человек думает только о сегодняшнем, ежеминутном? Нет, в этом случайном, мелком, повседневном проявляется и большое, решающее, и человек на разломе времени, в центре событий, требующих его всего, раскрывается до самых потаенных глубин своей души, думает о главном в своей жизни — о том, во имя чего он жил и готов умереть.

Соединить частное и общее, бытовое и философское, повседневное и вечное — вот задача, всегда встающая перед художником. В «Бессмертном гарнизоне» именно она не решена.

Ханютин Ю. Трагедия, которая не рассказана // Искусство кино. 1959. № 9.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera