Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Древнее чутье относительно чудес
Петр Багров о сказках Шварца и Андерсена

‹…› был в советском искусстве тот, кто взял у Андерсена не только сюжеты, не только стиль, но и мировоззрение. Это Евгений Шварц. У Андерсена, по выражению Честертона, было «древнее чутье относительно чудес, связанных с обычными бытовыми предметами». У Шварца тоже было это чутье. К тому же, у Шварца всегда присутствовала та самая ироническая назидательность. Шварц, как и Андерсен, был сентиментален. Как и в случае Андерсена, эта сентиментальность подпитывалась чувством совсем уже иной природы: у Андерсена это было лицемерие, у Шварца — цинизм. Причем, в отличие от лицемерия, цинизм — очень выигрышный литературный материал. Шварц это прекрасно осознавал и скрыть свой цинизм не пытался — поэтому-то в лицемерии его и не упрекнуть. Все дело в том, что Андерсен был жесток, а Шварц — жёсток. Андерсен не смог бы написать «Дракона», а Шварц не стал бы сочинять историю про красные башмачки (зато девочка, наступившая на хлеб, появляется в «Тени» под именем Юлии Джули; оказывается, она «потом выкарабкалась обратно и с тех пор опять наступает и наступает на хороших людей, на лучших подруг, даже на самое себя — и все это для того, чтобы сохранить свои новые башмачки, чулочки и платьица», — совсем другой расклад).

К тому же, того самого чувства меры при неизбежной модернизации Шварц никогда не соблюдал: он сильно политизировал андерсеновские сказки, а политика, кажется, единственное, чего в сказках Андерсена нет и быть не может. По словам того же Честертона, «Андерсена отличало бесконечное честолюбие, основанное на смирении», — в случае Шварца ни о каком смирении говорить не приходится. И тем не менее наиболее существенным, пожалуй, является то, что Шварц, как и Андерсен, был христианином — просто христианство они понимали по-разному. И шварцевская «Золушка» заканчивается абсолютно откровенным напоминанием о Страшном суде: «Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу — большой, а сердце — справедливым». Кто бы еще осмелился на такой финал в 1947 году?

Как это ни парадоксально, «Золушка» — одна из самых андерсеновских картин советского кино. Шарль Перро со всем французским классицизмом здесь совершенно ни при чем. Это — конечно, заслуга Николая Акимова: именно его оформление определило стиль как этой картины, так и всех последующих сказок Надежды Кошеверовой (на которых сам Акимов уже не работал). Это — заслуга двух Шапиро, режиссера Михаила и оператора Евгения: им, единственным, удалось передать акимовский стиль на экране. Но, прежде всего, это — безусловно, Шварц. С оговоркой на 47-й год: минимум политики, минимум цинизма, максимум сентиментальности и назидательности. Год спустя выходит сахарно-ватная «Первоклассница» Ильи Фрэза по сценарию того же Шварца (во что верится с трудом), и здесь отчетливо видно, во что превращается назидательность и сентиментальность Шварца без Андерсена.

Нужно сказать, что насколько Шварц немыслим без Андерсена, настолько же и Андерсен в нашем сознании практически немыслим без Шварца. С тех пор, как в 1939 году на сцену ленинградского Нового ТЮЗа вышел Павел Кадочников в роли Сказочника из «Снежной королевы» и весело и таинственно прокартавил «Снип-снап-снурре-пурре-базелюрре», имена Шварца и Андерсена оказались связаны прочно и, думается, навсегда. И в театре, и в кино почти все более-менее удачные постановки Андерсена делались с оглядкой на Шварца, в его манере (во многом все же отличной от манеры самого Андерсена). Так писал Николай Эрдман сценарий мультипликационной «Снежной королевы» (1957) Льва Атаманова, так сочиняли Юлий Дунский и Валерий Фрид «Старую, старую сказку» (1967) Кошеверовой (Вицин в роли Доброго волшебника — наследник по прямой того же Кадочникова), так для той же Кошеверовой Михаил Вольпин писал сценарий «Соловья» (1979).

Здесь названы наиболее удачные экранизации Андерсена, и все же чего-то в них не хватает. Приведу еще одну цитату из Честертона: «Он сохранил связь с древнейшей традицией таинства и величия, традицией земли». Шварцу, несмотря на всю его суетность и цинизм, тоже удалось как-то, немыслимым образом, сохранить эту связь. Потому ли, что он был христианином? Вряд ли — тем более что «традицию земли» обычно хранят язычники. Важно то, что — язычники ли, христиане ли — и Андерсен, и Шварц воспринимали сказку не как фантастику, а как мистерию. Оба они — земные, суетные, ироничные — были убеждены в том, что выполняют некую Великую Миссию (а, кроме убеждения, больше ничего и не требуется). Ни талантливый драматург Вольпин, ни замечательные сценаристы Дунский и Фрид, ни даже великий писатель Эрдман (чей литературный талант намного превосходил шварцевский) никакой Миссии не несли. И Андерсена на экране не получалось.

А шварцевские пьесы и сценарии остались, таким образом, хотя и наиболее содержательной, но все же вставной новеллой в бессюжетной советской кинобиографии Андерсена.

Багров П. Свинарка и пастух. От Ганса Христиана к Христиану Гансу // Сеанс. № 25/26 (2005).

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera