Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Именем данной мне власти
О встречах с Евгением Шварцем

Я немного знал Евгения Львовича; познакомился с ним задолго до войны. Был я как раз в том возрасте, когда к сказке начинаешь относиться со всем скептицизмом видавшего виды, пожившего, искушенного, умудренного опытом двенадцатилетнего человека... Короче говоря, я учился тогда не то в шестом, не то в седьмом классе. «Учился» — это не совсем точно; точнее, просто посещал школу ‹…›. Но на занятия деткоровского кружка (был такой при газете «Ленинские искры» и руководил им превосходный журналист М. Л. Фролов) я ходил неизменно.

На одно из таких занятий был приглашен Евгений Львович. Мы сидели в длинной узкой комнате, а напротив нас — рыхловатый немолодой человек.

Начал он с того, что сказал:

— С детства для меня «писатель» — очень дорогое слово. И очень ответственное. Я и сейчас не знаю, вправе ли считать себя писателем...

Мы переглядывались, — пьесы Шварца шли в ТЮЗе, мы читали его стихи в «Еже», потом — в «Костре». Он казался нам не просто писателем, а писателем большим, почти классиком, вроде Даниэля Дефо или братьев Гримм ‹…›

 

Моя вторая встреча с Е. Л. Шварцем произошла во время войны, в Душанбе, куда драматург приехал вместе с Ленинградским театром комедии (впрочем, я несколько раз видел его до этого в Доме писателей — перед войной, на чтении первого акта пьесы «Дракон», на премьере пьесы «Тень»).

К моменту встречи за мной уже была жизнь в блокированном Ленинграде, госпиталь, и я уж, казалось, совсем не был расположен к сказочному восприятию мира. Я встретил Евгения Львовича на базаре, который был тогда экономическим центром города. Бойкие спекулянты торговали чем угодно: от «американских подарков» — чаще всего тщательно залатанных синих рубашек — до вставных челюстей, которые любезно предлагали примерить. Ботинки снашивались на руках, так и не попадая на землю: спекулянты перепродавали их друг другу. Колхозники вывозили на базар рис и табак, продавали их втридорога, но если покупатель был уж очень истощен и нищ, могли отсыпать немного «бе пуль», то есть без денег.

Евгений Львович ходил с таким видом, будто он идет по фойе Театра комедии и разглядывает веселые и яркие макеты акимовских декораций. Он покупал табак. Или, может быть, делал вид, что покупает его... Во всяком случае вежливо осведомлялся о цене, извинялся и шел дальше... Я подошел, поздоровался и напомнил, что много лет назад видел его в «Ленинских искрах». Он обрадовался, увидев земляка, стал расспрашивать о новостях из Ленинграда, поинтересовался моей судьбой, узнал, что до войны я был студентом и работал при кафедре фольклора у М. К. Азадовского. Разговор пошел о народном творчестве.

Выяснилось, что Евгений Львович собирал материалы для пьесы о Мушфики — герое таджикских народных сказок вроде Тиля Уленшпигеля или Ходжи Насреддина.

Мы шли по базару, важно прицениваясь к самым разнообразным вещам, разумеется без малейшей мысли об их покупке, и разговаривали о похождениях этого очаровательного плута и веселого победителя богатеев, вельмож и просто дураков.

Пьеса так и не была написана, но помню, что Евгений Львович просил специально переводить ему тексты таджикских сказок о Мушфики и не раз в разговоре возвращался к их сюжетам...

Всерьез о фольклоре мы говорили уже в 1947 году. ‹…›

 

— Перед каждым писателем, увлеченным сказкой, есть возможность или уйти в архаику, туда, к сказочным истокам, или привести сказку к нашим дням, — сказал мне Евгений Львович.

Сам он, разумеется, шел вторым путем, и сказки, принесенные им в современность, не теряли своего колорита, своей условности. Народность его пьес-сказок не в подражании старым образцам, а в том, что он сумел, опираясь на черты образов старых сказок, создать галерею современных действующих лиц.

Кто не знает сказку о человеке, потерявшем тень? Старые герои этой сказки ожили под рукой советского драматурга. Тень стала воплощением интриганства, трусости и ханжества. Ближайший помощник Тени — палач, и палач этот обожает канареек, устанавливает свою плаху возле статуи купидона, маскирует ее незабудками.

Кто не помнит Снежную королеву? У Евгения Шварца она идет по жизни, отравляя сердца холодом равнодушия.

Кто не помнит злобного купчишку-торгаша, готового продать всех и вся? Драматург поднял этот образ до высоты отвратительнейшего пройдохи, твердо убежденного, что все на свете можно купить и продать, что нет и не может быть честных и благородных людей.

Теперь, когда я вспоминаю все виденные и прочитанные пьесы Шварца, я понимаю, что он шел путем очень смелой интерпретации классических образов. ‹…›

Любимые герои Шварца — Василиса-работница, идущая на подвиг ради своих детей; Герда, спасающая своего маленького друга; отважный ученый и преданная Аннунциата, готовые идти на муки ради правды, — это не столько люди из сказки, сколько люди наших дней. Я бы сказал, не боясь этого термина, «идеальные герои». И они обязательно живут в каждой пьесе Е. Шварца. Все они полны мужества и веры в человека. Больше всего им ненавистны равнодушие, готовность отречься от друга в трудную минуту. Весь гнев драматурга обрушен на мещан, предателей, трусов. И хотя в каждой его пьесе приоткрыт какой-то уголок волшебной страны, где все представлено так, как может быть только в сказке, мы узнали то, что ненавистно нам и в жизни. ‹…›

Помню такой эпизод. Принимали в Союз писателей одного критика, которого мы для простоты назовем Н. Евгений Львович, как член правления, пришел на заседание, узнал, о чем идет речь, и наклонился к ожидающему своей участи литератору. Он сказал:

— Вот я сейчас выступлю и скажу: «Никакой он не критик. Имейте в виду — он писал стихи и, наверно, пишет сейчас». И тогда вам будет плохо: другие критики побьют вас камнями, а может быть, сожгут на костре!

Критик взмолился о пощаде. Евгений Львович сказал:

— Промолчу при одном условии: при каждой встрече со мной отдавать королевские почести — снимать шляпу и падать на колени.

Первые две или три встречи произошли в помещении как-то безболезненно. Евгений Львович застывал в царственной позе,
а Н. рушился на пол.

Но вот однажды в дождливый день, на углу Садовой и Невского, они встретились — Шварц и бывший поэт. Было, как пишется в очерках, сыро, мокро, холодно. Сверкали лужи.

Н. подошел вплотную к Евгению Львовичу и плюхнулся в воду, обдавая его брызгами.

Перепуганный Шварц кинулся в какой-то магазин. Через несколько минут он вышел.

Н. снова плюхнулся в лужу. Евгений Львович опять вернулся в магазин, где, очевидно, для того чтобы как-то объяснить свое возвращение, купил какую-то ерунду. Снова вышел с каким-то пакетом.

Н., уже мокрый и грязный с головы до пят, снова упал на колени.

Рядом терпеливо мокли прохожие, ожидающие, что будет дальше. Шварц сказал, простирая руку с бумажным свертком:

— Именем данной мне королевской власти вы освобождаетесь впредь от оказания мне царственных почестей. Идите и не пишите стихов!..

Молдавский Д. Поэтический и сказочный мир Евгения Шварца // Кадр. 1965. 19 июня.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera