Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Евгений Шварц: тогда и потом
Из воспоминаний Льва Левицкого

Волею удивительных обстоятельств я в июне 1944-го попал в Ленинград и стал полноправным жителем дома, расположенного между каналом Грибоедова и улицей Софьи Перовской, выходившего фасадом в куцый переулок со странным для города на Неве названием Чебоксарский. ‹…›

В надстройке жил Шварц. ‹…›

‹…› в присутствии Евгения Львовича не было никакой надобности прибегать к камуфляжу, от которого с души воротило. При нем можно было воровски не прятать зажженную папиросу в рукав пальто. Мы были стопроцентно уверены — и эта уверенность ни разу не была поколеблена, что он не только не выдаст нас, но даже нотации не прочитает. ‹…›

Он не заискивал перед нами, не тщился понравиться, а держался с нашей ребячьей стайкой с той же приветливой ровностью, какая отличала его общение со взрослыми людьми.

Едва ли не больше всего подкупало нас в нем артистически развитое чувство смешного. Шварц не был присяжным остряком, который только и ищет повода продемонстрировать, что язык у него как отточенное лезвие. Не был он и записным юмористом, сыплющим налево и направо анекдоты, от которых публика покатывается со смеху. Негромкий юмор Евгения Львовича возникал совершенно неожиданно. Без каких бы то ни было вроде ухищрений с его стороны. Разве он виноват, что чисто случайно оказался невольным свидетелем забавного происшествия? Само это происшествие своей комической несуразностью приглашало обратить на себя внимание, на что он, человек учтивый, и отозвался. Он заметил его не потому, что семи пядей во лбу или наделен особой наблюдательностью, а потому, что другие, спеша, не удосужились даже мысленно задержаться на нем. И все это в тоне полупечального-полушутливого подтрунивания над самим собой. Увесистая комплекция вынуждает его двигаться чуть медленнее других, вот он порой и замечает нечто такое, мимо чего люди легкого веса легковесно проскакивают.

В ту пору, в первые послевоенные годы, единственной вещью Шварца, шедшей на сцене, была «Снежная королева». И хотя мы отдавали должное остроумию автора и дружно ржали, когда предводительница разбойничьей шайки, атаманша, бывшая по совместительству нежнейшей мамашей, готовой в лепешку разбиться ради исполнения любой прихоти своей взбалмошной дочки, говорила: «Детей надо баловать — тогда из них вырастут настоящие разбойники», — мы озадаченно пожали бы плечами, если бы кому-нибудь пришло в голову втолковывать нам, что Шварц — крупный писатель, которого можно поставить в один ряд со светилами нашей литературы. Как уже сияющими, так и восходящими. Милейший человек, хороший дядька, но крупный писатель, да еще такой, как те, чьи имена не сходят с уст? Нет, этого никак быть не может, потому что не может быть никогда. ‹…›

Не только мы, формирующиеся духовные организмы, но и вполне зрелые люди, понаторевшие в литературе, чей авторитет звал прислушаться к тому, что они говорят, не в публичных собраниях, а в сугубо приватной обстановке, где открывался простор для гамбургского счета, отзывались о его пьесах и сценариях как о вещах, сделанных с безупречным профессионализмом, отлично выполняющих свое функциональное назначение, но не выбивающихся за пределы мастеровитого ремесленничества. Отчасти, если не по преимуществу, это было связано с тем, что фабульные конструкции шварцевских вещей опирались на сюжетные каркасы хорошо известных произведений мировой литературы. Эта не только не затушеванная, но демонстративно явленная зависимость от готовых образцов превращала Шварца в глазах многих во что-то вроде инсценировщика, переводящего знаменитые произведения с языка повествовательной прозы на язык драматургии. Не отрицая пользы этого вида литературного труда, воздавая должное автору за изобретательность и живость, которые он привносит в традиционные сюжеты, даже самые горячие доброжелатели Евгения Львовича не помышляли, что его пьесы, а тем паче сценарии можно поставить в один ряд с подлинно оригинальными полотнами, в которых отразилась современная действительность. ‹…›

Во второй половине 40-х годов после массированной артподготовки (прибегаю к военной терминологии вовсе не потому, что питаю особое пристрастие к милитаристскому лексикону, а потому, что проходившие тогда идеологические кампании больше всего напоминали боевые действия и карательные экспедиции) по уничтожению крупнейшего русского филолога XIX века Александра Веселовского началось яростное наступление на сравнительно-исторический метод в литературоведении, который стал рассматриваться как коварная лазейка, прямиком ведущая в трясину космополитизма. Вестимо, безродного. Достаточно невинный термин «бродячий сюжет», свободно гулявший раньше в привычных филологических одеждах, был объявлен идеологически неблагонадежным и облачен во что-то вроде арестантской робы. Термин этот был поставлен в затылок нехорошим словам. Таким, как «оппортунист», «ренегат», «антипатриот».

Шварц был идеальной мишенью для снайперов, ведших огонь по космополитическим мишеням. Вместо того чтобы вырыть собственный колодец и черпать из него живительную влагу, обращался не к своему источнику, да к тому же источник этот не родной, не отечественный, а чужеземный, басурманский.
Евгений Львович избежал «космополитической» участи (живя в те годы в Ленинграде, я слышал, что он был намечен к закланию и имя его маячило в списке № 2, но покуда закоперщики кампании, замешкавшись, разделывались с первоочередными «беспачпортными бродягами в человечестве», из Москвы последовала команда временно свернуть борьбу) скорее всего как раз потому, что пребывал на периферии общественного внимания и его фигура не слишком мозолила глаза воинственным радетелям за чистоту крови отечественной культуры, видевшим в нем неконкурентоспособного, пользуясь модным словечком, маргинала. Тень для автора «Тени» оказалась в ту пору местом спасительным. ‹…›

Драматургия Шварца, полная аллюзий и рассчитанная на активное сотрудничество понимающего читателя и зрителя, в тогдашних обстоятельствах не имела никаких реальных шансов занять подобающее ей место на театральных подмостках и быть оцененной по достоинству.

Но стоило чуть-чуть отступить стуже и повеять оттепельным ветрам, как положение это стало постепенно меняться.

Первой ласточкой в этой перемене явилось выступление Ольги Берггольц на Втором съезде писателей. ‹…›

Заглянув в стенографический отчет, я установил, что произошло это 21 декабря 1954-го. ‹…›

В своем выступлении Ольга Берггольц сказала:

«Театры жалуются на отсутствие репертуара, а между тем у нас существует и такой замечательный, но не вошедший в „обойму“ драматург, как Е. Л. Шварц. Напрасно т. Полевой говорил о нем только как об инсценировщике. Это талант самобытный, Своеобразный, гуманный.

Я хочу напомнить, какую огромную роль в сближении двух стран сыграла пьеса „Тень“, поставленная в Германской Демократической Республике в первые годы ее существования. Как это было важно и нужно». ‹…›

Я обвел взглядом находившихся в поле моего зрения делегатов и гостей съезда. Их лица, как мне показалось, выражали совершенную безучастность.

Другого ждать было нечего. Поклепом было бы утверждать, что зал был заполнен ретроградами и тупицами. Дело было в другом. В том, что имя Шварца мало что говорило преобладающему большинству присутствующих.

«Тень», поставленная до войны в Театре комедии, была у нас полузабыта — львиная доля зрителей этого спектакля погибла на войне или умерла в блокаду. «Дракон», премьера которого за десять лет до съезда стала, вопреки значению слова, не столько первым, сколько последним спектаклем, надолго выбыл из общественного сознания. «Голый король», неведомый широкой публике, покоился в ящике авторского письменного стола. «Обыкновенное чудо» только писалось. В довершение к этому Борис Полевой, сделавший доклад о советской литературе для детей и юношества, обрушился на одну из шварцевских сказок, заклеймив ее как «вредную пошлость»...

Первая половина утреннего заседания, на котором Берггольц замолвила словечко за Шварца, закончилась, и публика валом повалила к выходу. Вынесенный толпой из дверей, я увидел возле себя Евгения Львовича, по обыкновению лучезарно улыбавшегося мне. Подхватив меня под руку, он стал прохаживаться со мной по фойе.

Первым делом, понятно, я спросил Шварца, как ему понравилось выступление Ольги Федоровны. Он остановился, освободился от моего локтя и, разведя руками, сказал, что лишен возможности быть объективным судьей того, что она говорила. И лукаво ухмыльнувшись, понизив голос до театрального шепота, медленно прибавил: «Она меня хвалила». Когда же я сокрушился, что не успевает Берггольц выступить, как ее тут же берут в оборот, Евгений Львович вздохнул и с шутливой серьезностью сказал: «Несчастье в том, что порядочные люди относятся к подонкам как к порядочным людям, тогда как подонки относятся к порядочным людям как к подонкам».

Левицкий Л. Евгений Шварц: тогда и потом // Вопросы литературы. 1997. Май-июнь.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera