Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Увидеть сказочное в повседневном
Петр Багров о пьесах и сценариях Е. Шварца

Евгений Львович Шварц − «добрый сказочник»: характеристика, избитая до такой степени, что, кажется, стала канонической. Даже на мемориальной доске, вместо стандартных эпитетов «известный» или «выдающийся», написано: «Доброму сказочнику Евгению Шварцу, жившему в этом доме». Но в 1990-е годы вышла его «Телефонная книжка» − возможно, самая оригинальная форма мемуаров в истории литературы. Методично и скрупулезно, фамилию за фамилией, описывал Шварц своих друзей, коллег, случайных знакомых − всех, кто попал в длинную потрепанную телефонную книжку с алфавитом. Есть тут литературные портреты Акимова и Козинцева, а есть, например, очерк «ЖАКТ»... Эта книга начисто разрушила представление о добром сказочнике. Написана она человеком острым и беспощадным, порой несправедливым и жестоким. Впрочем, воспоминания эти писались на страницах дневника, вместо записей о каждодневных, будничных событиях. Судить же о доброте писателя следует все-таки по книгам его, а не по дневниковым записям. ‹…›

В 1920-е годы Евгений Шварц был близок к двум знаменитым литературным объединениям: «Серапионовы братья» и «ОБЭРИУ». Слово «близок» стоит подчеркнуть: представить Шварца полноценным членом какого бы то ни было коллектива − будь то Театр комедии, Союз писателей, Дом искусств или просто светское общество на курорте (а в каждой из этих компаний он считался своим) − невозможно. Был он слишком замкнут и оберегал свой внутренний мир ревностно, многим казался человеком поверхностным и суетным. ‹…›

В этом и заключалась драма, если даже не трагедия Евгения Шварца: он мечтал стать Писателем с большой буквы и категорически не признавал больших букв. Его депрессии, сомнения, годами накапливавшаяся желчь − все это изливалось на страницах дневника, который он вел с 1926 года до конца жизни. В обществе же надевал личину добродушного сплетника − хотя не был ни сплетником, ни добродушным. Козинцев, близко знавший Шварца и работавший с ним на «Дон Кихоте», охарактеризовал его точно: «Помесь Тютчева и Демьяновой ухи». ‹…›

Шварц долго не мог найти своё место в литературе. В полной мере удалось ему это лишь в начале 1930-х годов − как раз тогда, когда в силу политических обстоятельств многие потеряли собственную интонацию или же добровольно от нее отказались.

А до тех пор вел он «прилитературную жизнь»: сочинял подписи к картинкам, писательских детей развлекал трюками (виртуозно показывал кассиршу в магазине и собственно кассу, со звоном выдвигая нижнюю челюсть «со сдачей»), а самих писателей − нелепыми стихотворениями про идиота-философа князя Звенигородского:

Звенигородский был красивый,
Однажды он гулял в саду
И ел невызревшие сливы,
Вдруг слышит: быть тебе в аду!... и т. д. ‹…›

Детская литература была для писателей убежищем. ‹…›

Евгений Шварц сочинял пьесы для детского театра не только потому, что не вписывался в «политическую карту» взрослой литературы. Сказка была для него тем единственным жанром, в котором он мог существовать, не опасаясь иронии коллег−литераторов, обвинений в сентиментальности и морализаторстве, не думая о новаторстве и оригинальности формы. Потому что, обладая безупречным литературным вкусом, Шварц ни в коем случае не был формалистом, как бы мы ни трактовали этот опасный термин. Сочинять притчи о добре и зле не каждый может и не каждый имеет право. А Шварц мог. ‹…›

Но Шварц был не просто сказочником, он был театральным человеком. ‹…› Театральной называл Чуковский и атмосферу в детском отделе Госиздата: «Там постоянно шел импровизированный спектакль, который ставили и разыгрывали перед случайными посетителями Шварц, Олейников и Андроников ‹…›».

Шварцу было присуще качество, унаследованное, быть может, от самого Андерсена: он умел видеть сказочное в повседневном. А значит, и наоборот, приблизить старинную сказку к сегодняшнему дню, делая ее доступной и понятной для любого зрителя и, в то же время, сохраняя элемент волшебного. Поэтому королевские министры в его пьесах напоминают советских бюрократов, а сварливые фрейлины и придворные дамы − трамвайных хамок и служащих ЖАКТа. Есть это, конечно, и в «Золушке». Король дает «честное королевское» слово, мачеха кричит: «А еще корону надел!», в сказочной стране неожиданно звучит голос телефонной барышни: «Ваше время истекло. Кончайте разговор».

Как и полагается в сказках, добрые персонажи противопоставляются дурным, но, в отличие от большинства детских писателей, Шварц не разоблачал абстрактное зло и не воспевал абстрактное добро. Дурные дурны вполне конкретно и по-современному: они фальшивят, делают карьеру, наступая на друзей, обманывают не только окружающих, но и самих себя. И добрые тоже не вписываются в схему: они могут быть резкими, жесткими, совершают непростительные ошибки, мирятся со злом по слабости своей и мягкосердию. Назидательность шварцевских сказок ироническая − и потому ненавязчивая, не раздражающая зрителя. Шварц был человеком верующим − хотя и понимал христианство по−своему. Он мало с кем об этом говорил, даже несколько стеснялся: подобно Кошеверовой, ему приходилось принимать правила игры и строить из себя законченного циника.

Главные его произведения − «Голый король» (1934), «Тень» (1939), «Дракон» (1944) − философские аллегории, направленные против тирании в самом широком смысле. Сюжеты Андерсена, сказочные герои, «эзопов язык» этих пьес нужны были драматургу вовсе не затем, чтобы завуалировать политическую агитку, − для Шварца это было бы слишком мелко. «Дракон» проходил по ведомству антифашистских пьес, и под главным героем подразумевался Гитлер. Зрители без труда усматривали здесь аналогии со Сталиным и с удовольствием пересказывали наиболее «рискованные» места пьесы ‹…›. Но сам автор Драконом называл не конкретного тирана, а те качества души, которые допускают тиранию: «безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души, дырявые души, продажные души, прожженные души, мертвые души». И принадлежат эти души вовсе не тирану, а тому, кто позволяет себя поработить: обыкновенному человеку − то есть зрителю, читателю, нам с вами. В финале пьесы странствующий рыцарь Ланцелот, победивший трехголовое чудовище, видит, что ничего не изменилось в жизни и, главное, в сознании горожан, и произносит великую фразу: «В каждом из них придется убить Дракона». Эти слова написаны до смерти Сталина, до разгрома фашизма − крамольными же они казались всегда: и в 1960-е, и в 1980-е, и в 2000-е годы.

Стоит добавить к этому, что «Тень» продержалась на сцене всего один сезон, «Дракон» был запрещен после четырех представлений, а «Голый король» при жизни автора не ставился вовсе.

Экранная судьба Шварца сложилась также не слишком удачно, хотя он много писал для кинематографа. Еще в годы немого кино составлял надписи для детских фильмов Николая Лебедева «Настоящие охотники» (1930) и «Товарный № 717» (1931), затем задумал вместе с Олейниковым серию про Леночку, написал сценарии по собственным пьесам «Клад», «Брат и сестра» и «Снежная королева», создал вольную экранизацию «Доктора Айболита» Чуковского. Но, пользуясь его же выражением, «пасьянс не выходил». «Леночек» было сделано всего две − авторы и зрители едва успели привыкнуть к новой героине. Единственный «взрослый» сценарий Шварца и Олейникова «На отдыхе» в 1936 году остроумно и даже изысканно поставил Эдуард Иогансон: сочетание водевильного сюжета с канонами социалистического реализма рождало атмосферу страшноватого абсурда; спустя несколько месяцев Олейников был арестован, и картина оказалась на полке. «Клад» (киновариант назывался «Маро») и «Брат и сестра» снимались на республиканских киностудиях − «Госкинпром Грузии» и «Белгоскино» соответственно: в обоих случаях решено было, что материал недостаточно актуальный, и фильмы, как писали в те годы, «законсервировали». Интересной обещала стать экранизация «Снежной королевы». Фильм снимался в цвете, ставил его Владимир Легошин (режиссер фильма «Белеет парус одинокий»), был подобран замечательный актерский состав. Снежная королева − любимица московской театральной молодежи Ксения Тарасова, Сказочник − начинающий актер Вахтанговского театра Юрий Любимов (тот самый, который двадцать лет спустя возглавит Театр на Таганке), Маленькая разбойница − Янина Жеймо, Кай − первая роль Всеволода Ларионова. Было отснято около половины фильма... Съемки прервала война, материал погиб, сохранилось лишь несколько черно−белых фотографий.

Единственная довоенная киноработа Шварца, хорошо известная сегодняшнему зрителю (ее до сих пор показывают по телевидению), «Доктор Айболит» (1938) − пожалуй, наименее изобретательный из ранних сценариев. И все же картина Владимира Немоляева сделана раскованно и по−хорошему легкомысленно. На фоне идеологически выдержанных детских фильмов второй половины 1930−х это кажется почти откровением.

В начале войны Надежда Кошеверова и Михаил Цехановский − один из пионеров советской мультипликации − начали работу над первым военным киноконцертом. Шварцу был поручен текст конферанса. Но этому замыслу также не суждено было реализоваться: «Ленфильм» спешно эвакуировался в Алма−Ату. Вторая, на этот раз плодотворная, встреча Шварца и Кошеверовой состоялась уже после войны − на «Золушке».

Багров П. «Золушка»: жители сказочного королевства [вступ. ст.
Е. Я. Марголита]. М.: Киновидеообъединение «Крупный план», 2011.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera