Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Все началось с «Пиковой дамы»
Первые работы в кино

Я пришел в кинематограф после нескольких лет скептического к нему отношения. Будучи режиссером в московской Опере Зимина, я с неодобрением замечал, как хорошие театральные артисты превращаются на экране в надутых и напыщенных. Мое предубеждение было поколеблено появлением «Пиковой дамы» Я. Протазанова с И. Мозжухиным в роли Германа. На смену предубеждению пришло понимание огромных возможностей кино. Но все же, когда вышел указ о национализации кинофабрик, подписанный Лениным, я был удивлен: почему в первую очередь проявлена забота о кинематографе, а не о других искусствах? Только позднее, внимательно вдумавшись в слова Ленина, сказанные А. В. Луначарскому, — «Из всех искусств для нас важнейшим является кино», я понял, чем была вызвана ленинская забота о развитии именно киноискусства. Я начал свою работу в кино с экранизации классики. Конечно, тут играли роль не только личные пристрастия и симпатии. Я понимал, что для выполнения своей новой задачи — воспитания масс — кино должно заняться просвещением в самом широком смысле этого слова. И мне казалось, что именно классика сможет выполнить эту миссию. ‹…›

Итак, все началось с «Пиковой дамы». Ее постановка Я. Протазановым буквально перевернула мое представление о кинематографе. Я написал восторженное письмо Мозжухину. Ответ был получен через два года. Совершенно неожиданный ответ. В феврале 1918 года у парадной двери моей квартиры раздался резкий звонок. Отворив дверь, я увидел «короля экрана» Ивана Мозжухина: «Едем! Нас ждут Ермольев и Протазанов!»

Эта встреча повернула мою судьбу. Она положила начало моей работе в кино — я стал помощником режиссера по фильму «Отец Сергий». Мне было предложено познакомиться с литературным и режиссерским сценарием фильма.

Протазанов взял со стола сценарий «Отца Сергия».

— Очень хорошо, — сказал он, — что вам удалось прочитать первоисточник, ознакомиться сейчас же и с литературным сценарием и режиссерским. Вы, может быть, и не совсем уяснили, в чем суть... Но, по словам Мозжухина, вам особенно понравился режиссерский сценарий, вы почувствовали какой-то ритм, незнакомый вам ритм! И это очень интересно... И если вы решите преодолеть дистанцию оперного режиссера к режиссеру кино, то ...

Я (перебивая режиссера). Знаете, сначала режиссерский сценарий, написанный каким-то телеграфным языком, озадачил меня, но я, увлеченный новым ритмом, взволнованный движением развертывающегося действия... я услышал музыку! Все это завоевало меня, привлекло, заставило задуматься... ‹…›

Протазанов передал мне режиссерский сценарий. Прощаясь со мной, он сказал, что поручает мне, знатоку всех стилей, как он выразился, заботу о костюмах, мебели, аксессуарах, бутафории эпохи Николая I. Он просит меня заняться организацией съемки в Кадетском корпусе, повидаться с начальством корпуса, получить разрешение на съемку. Когда эти формальности были мною выполнены, Протазанов назначил день съемки.

В зале был выстроен старший класс кадетов, среди них князь Касатский — И. Мозжухин; наш гример А. Г. Шаргалин великолепно загримировал Ивана Ильича, он казался совсем юношей и ничем не выделялся из среды своих товарищей кадетов. Меня очень интересовало, как работает Протазанов. Приветливо он поздоровался с массовкой. Очень просто, но красочно рассказал содержание сцены. Протазанов умел расположить к себе, внушить доверие. На его съемках было весело. Работать с ним было приятно. Он, правда, умел иной раз и прикрикнуть, но у него была привычка, если он виноват, ошибся, сразу же признаваться в этом, и он никогда не позволял себе перекладывать вину на других. Его любили за правдивость. А большинство режиссеров и в наше время считает, что режиссер не может ошибаться, и если он сознается в ошибке, он лишает себя диктаторского режиссерского ореола.

Я хорошо запомнил эту манеру Протазанова и всю свою кинодеятельность, не в пример моей оперной карьере, стремился строить на уважении к членам коллектива. Какое счастье, что я начал работу в кино под руководством Протазанова, талантливого режиссера и организатора съемок. Я убедился, что, прекрасно зная свою профессию, он всегда стремился пытливо, энергично продвигаться вперед!

Все было готово к съемке.

Артист Гайдаров был великолепно загримирован Николаем I. Готова была и свита императора. Протазанов ходил перед строем кадетов, лукаво улыбался, он очень остроумно подготовил начало репетиции. Неожиданно громко, резко скомандовал: «Смирно!» Быстро, громыхая ботфортами, вошел в сопровождении свиты император Николай I. Гайдаров держался очень величественно. «Здорово, кадеты!» — «Здравия желаем, ваше императорское величество!» — дружно гаркнули в ответ кадеты. Они были поражены, взволнованы. Воспитанные с детских лет военной царской муштрой, они ответили, как будто вошел не актер, изобразивший Николая I, а сам Николай I.

Протазанов рассмеялся, захлопал в ладоши. «Браво! Браво! Не надо никакой репетиции! Живая сцена! как великолепно! Браво, кадеты! Молодец, Гайдаров! Нагнали вы на кадетов страху!» Режиссер подошел к гримеру Шаргалину, пожал ему руку: «Спасибо, Алексей Николаевич!»

...Целыми днями сидел я на съемках Протазанова. Снималась келья отца Сергия, психологические сцены, сцены борьбы князя Касатского с самим собой, борьбы с соблазнами грешного мира. Протазанов и Мозжухин работали с большим вдохновением. Мозжухин нервничал, спорил с режиссером, Протазанов спокойно выслушивал возражения актера, старался ввести в рамки бурный темперамент артиста, доказывал, причем все эти диалоги вел на очень интересном образном языке. Иной раз Протазанов соглашался с актером, переспрашивал, просил еще раз разъяснить предложения Ивана Ильича и говорил: «Да... да... Это очень правдиво и искренне, я согласен... но много жестов, много!» Мозжухин радовался, смеялся, тряс руку Протазанова и, казалось, был счастлив.

Это, как я потом сделал вывод, было, пожалуй, не часто встречающееся единство мыслей и чувств режиссера и актера, это была творческая дружба.

Протазанов сказал мне: «Режиссер должен быть другом артиста, другом настоящим, не боящимся резко критиковать ошибки, а иной раз и упрямство актера и радостно, увлеченно приветствовать его достижения». Эти слова я помнил всю свою киножизнь. ‹…›

Наступил день, когда в кабинете директора, в присутствии режиссера Протазанова, Ермольев, мило улыбаясь, сказал: «Следующая постановка нашей фабрики поручается вам.
Яков Александрович за вас ручается...» Я растерялся, начал что-то неуверенно бормотать, мямлить, но Протазанов строго и серьезно сказал: «Вы не трусьте, я помогу вам. Вы, говорят, пишете сценарий? Покажите». Я совсем сконфузился. «Это проба пера ... Наброски...» Эта проба пера была утверждена «без поправок», к моему изумлению. Я экранизировал рассказ французского автора Д’Орбилье. Учитель фехтования влюблен в свою лучшую ученицу. Жестокий роман, драма ревности, блеск, звон рапир, смерть злодея. Сценарий был признан динамичным: «Есть что играть». Он имел броское название — «Не уступлю!».

Я сомневался, но рвался к работе, а сценарий, по кинотерминологии тех лет, был «не в моем плане»...

К счастью, сценарий очень понравился артистам. По совету Протазанова, главные роли были поручены Н. А. Римскому и Вере Орловой. Оператором картины был назначен «иронический» М. Владимирский. Он очень вдумчиво и подробно раскритиковал мой сценарий, сделал ряд указаний, посоветовал кое-что сократить, «выжать воду». Художником картины был назначен режиссер-декоратор Ч. Сабинский, знаток кинопроизводства, мастер на все руки. Съемки шли удачно, я совсем «осмелел» и ударился в красноречивую декламацию (съемки шли под диктовку режиссера). Оператор, видя могучую поддержку моей кандидатуры у Протазанова, тоже сменил гнев на милость.

Рано утром машина умчала меня на фабрику. К съемке все было приготовлено моими помощниками. В опере я начинал помрежем, был «маленькой сошкой», а в кино я сразу понял, какое значение имеют «маленькие сошки». Я понял, что только дружная работа со всеми участниками съемочного процесса может принести успех.

Работал с увлечением и прямо-таки был счастлив, когда артист Римский сказал мне: «С вами легко». Приходил Протазанов, но в съемки не вмешивался. Какой это был деликатный человек! Однако я узнал, что Шура, монтажница, показывала ему отснятый материал. Таинственно, в тишине и мраке просмотрового зала она сказала мне: «Был Яков Александрович, посмотрел весь материал, ничего не сказал, ушел, но я знаю, ему понравилась ваша работа». Шура по походке узнавала, чувствовала настроение Протазанова.

Среди съемочного дня — перерыв. «Пожалуйста обедать, Александр Викторович!» Обеды обильные, «купеческие», но выходили они «боком». Частенько звали меня в кабинет директора. Ермольев ласковым голосом говорил: «Вы постарайтесь сегодня отснять декорацию, а на завтра мы нам новую соорудим». Я, конечно, соглашался, но, чтобы кончить декорацию, нужно было работать до двух часов ночи. В павильоне появлялся Ермольев и, обращаясь к старшему рабочему, кричал: «Яков! Чтобы к утру была готова новая декорация для режиссера! Получите 25 целковых!» В два часа ночи я на ночном извозчике трясусь домой, а к девяти утра, невыспавшийся, усталый, снова снимаю, снимаю...

В один из вечеров мы с Протазановым часа три просидели в просмотровом зале. Четыре ролика картины «Не уступлю!» промчались по экрану. Протазанов предложил выкинуть не менее десяти сцен, некоторые из них мне очень нравились, я краснел, пыхтел, а Протазанов, улыбаясь, говорил: «Да вы не жалейте, если вы не выбросите эти сцены в корзину, то в окончательном монтаже мы сами это сделаем... Я же за вас поручился. Кстати, вспомните, сколько сцен, хороших сцен, мы выбросили из „Отца Сергия“, и хорошо сделали, ритм картины в целом от этого только выигрывал. Картина ваша называется „Не уступлю!“, но на этот раз вам придется уступить! Так-то, дорогой мой!» Протазанов ушел, а мы с монтажницей Шурой принялись за ампутацию милых мне сцен. Шура говорила: «Так и знала! Я вас предупреждала!...»

В свободный день гулял я по Тверской и вдруг остолбенел. На афишном столбе я увидел рекламу: «Картина „Не уступлю!“ пойдет в кинотеатре „Арс“ через пять дней». В ужасе я вскочил на «лихача», помчался на фабрику, без доклада ворвался в директорский кабинет, рухнул на кресло. В кабинете было много народу — пайщики, режиссеры, всякие заведующие, бухгалтер и пр.

Я (задыхаясь от волнения). На афишах... моя картина... через пять дней... да разве я успею закончить, — это ошибка какая-то.

Ермольев (мило улыбаясь). Вы напрасно волнуетесь, Александр Викторович, у вас еще целых три съемочных дня, успеете, дорогой, уверяю вас.

Я (не могу успокоиться). Н о ... но надо еще монтировать?!

Протазанов (спокойно). Мы вам поможем, мы за вас отвечаем...

Ермольев (директорским тоном). Простите... мы заняты, решаем кое-какие вопросы... Но ваше волнение мне понятно... Это хорошее волнение...

Картина «Не уступлю!» вышла в указанный срок. Мне пришлось перенести небывалые волнения. Слова «аврал, штурмовщина» в те времена не были слышны, слово «спешка» звучало громко, назойливо подчиняло себе всю работу на фабрике.

В самый последний день пришли режиссеры Протазанов и Сабинский и в лихорадочном темпе закончили монтаж картины. Протазанов монтировал кульминационный эпизод картины «дуэль на рапирах», Сабинский вел черновую работу, вставлял надписи. Он привык к спешке и в трудные минуты был незаменим. Словом, к началу сеанса, когда стала собираться публика в кинотеатр «Арс», экземпляр картины только-только успел попасть в будку механика. Публика, как тогда говорили, «проглотила» картину и не поперхнулась. В картине «Не уступлю!» была и романтическая интрига, и любовь, и ревность, и смерть героя. Было все, на что была падка публика Тверской улицы. В картине участвовали любимые артисты. Пресса расхваливала игру Римского, Веры Орловой, отметила работу оператора. О режиссере писали: оперный режиссер Ивановский поставил картину не хуже и не лучше других средних режиссеров. Я ждал провала, но моя картина имела даже некоторый успех. Это я почувствовал, придя на следующий день на фабрику. На меня, как из рога изобилия, посыпались деньги. Картина моя имела 1500 метров, и мне выплатили, по правилам бухгалтерии, по пятачку за метр — 75 рублей. За сценарий заплатили 100 рублей (маловато!). Жалованье мое было увеличено с 750 рублей до 1000 рублей! Я понял, что дирекция оценивает меня как режиссера, подающего надежды.

‹…› Наркомпрос объявил конкурс на сценарий по поводу юбилея Тургенева. Председателем жюри конкурса был назначен нарком Луначарский, в состав жюри вошли такие блестящие литературоведы, как Фриче и Коган. Я засел за работу и послал на конкурс сценарий, экранизацию рассказов Тургенева «Пунин и Бабурин» и «Три портрета».

В квартире холод стоял нестерпимый, жена набирала щепок для буржуйки, питание плохое, я только что перенес тиф, а организм после тифа требует пищи... И снова фортуна моя, фортуна! В газете «Известия» напечатано решение жюри по Тургеневскому конкурсу. Первая премия — «Три портрета», сценарий А. В. Ивановского, вторая премия — «Пунин и Бабурин». Улыбка судьбы! 4 тысячи рублей «керенками». За сажень дров заплатили 500 рублей, согрелись, подкормились.

Оправившись от болезни, я поставил на фабрике оба моих премированных сценария. Помнится мне, что я, и не только я, но и дирекция не очень была довольна моей работой, и если картина «Пунин и Бабурин», благодаря игре артистов Павлова, Панова и Веры Орловой, все же заинтересовала публику, то «Три портрета» не удались, чего-то не хватало. Главную мужскую роль, офицера екатерининского времени играл прекрасный актер Малого театра Н. Н. Рыбников. Но артист был очень близорук, и на крупном плане он был недостаточно выразителен.

Ивановский А. Фильмы и годы // Из истории Ленфильма: Сб. статей. Вып 1. Л.: Искусство, 1968.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera