Тепло вспоминаю ‹…› моего учителя
На драматической сцене амплуа эксцентрика получило права гражданства после революции, когда прежняя классификация человеческого материала потеряла свой социальный смысл.
Эксцентрик — амплуа, драматургией не предусмотренное, не потому, что оно новое, а потому, что оно не может и не должно быть ею предусмотрено.
Попытки писать так называемые «эксцентрические роли» сводятся обычно к тому, что автор, желая ввести в скучную пьесу развлекательный элемент, пришивает к ней белыми нитками роль
Два эксцентрика по своим индивидуальным признакам всегда не похожи друг на друга и являются представителями разных амплуа (применительно к старому театру), причем каждый эксцентрик используется не столько по прямому своему амплуа, сколько по контрасту с таковым.
Всякая попытка со стороны авторов создать для эксцентриков стандартную драматургическую маску — такая же нелепость, как сшить один дежурный фрак для всех солистов консерватории. Если определять искусство как мышление образами, то эксцентрик — актер, мыслящий: несколько необычными образами и обладающий необычным подходом к вскрытию образа.
Эксцентрик драмы, вопреки всеобщему заблуждению, вовсе не исполнитель «эксцентрических трюков» и далеко не обязательно комик. Наоборот, основное дело эксцентрика в театре — выполнять функции драматического и трагедийного порядка. Он не обязан смешить и выкидывать буффонные фортели.
Индивидуальность эксцентрика сказывается гораздо интереснее в области создания образов психологических и философских и приемов, не выходящих из скромных рамок реализма. Я говорю не о тупом натурализме, а о том осмысленном реализме, который в устах классического его представителя Гюи де Мопассана находит следующую формулу:
«Произведение искусства тогда совершенно, когда, возвышаясь до символа действительности, реалистически ее воспроизводит».
Практически приблизиться к осуществлению этого принципа мне удалось всего один раз под руководством режиссера
Эксцентрик в драматическом театре — трудное и скользкое амплуа. В силу своих органических особенностей (хотя бы только внутренних) и соответствующих приемов игры он всегда невольно выпирает из ансамбля, даже при условии предельно скромного исполнения. Это усиливает качественные к нему требования.
Каждому известно, как все шишки валятся на голову того актера, который выделяется в спектакле плохой игрой. Всякое «непопадание в точку» означает провал. А какой даже виртуоз не может сфальшивить?
Выход эксцентрика на сцену есть выход с ружьем на тигра: промахнуться — значит быть растерзанным.
Но так как критика театрального мастерства страдает недостатком аппетита и острых зубов, то роль терзателя предоставляется собственной больной совести актера.
Я лично почти никогда не бываю доволен своей продукцией, и самотерзание является недугом, на который я пожизненно обречен.
Из сказанного выше вовсе не следует, что эксцентрик непременно биологический урод в жизни и психопат в творчестве.
Если обратиться за примером к лучшим представителям этого амплуа — Мартинсону и Глизер, то это крепкие, красивые люди. Любой Ромео и любая Кармен позавидуют таким данным.
Милляр Г. О театре и о себе // Московский Театр Революции: 1922–1932 / под. ред.