В «Однажды ночью» мужчиной был только комендант Бальц. Остальные были штампованными персонажами. Остальных не играл Борис Барнет.
В
Остраннение. Метод, которым пользовалось кино в военных
Комендант Бальц. Красивое лицо, благородство жестов, мужественность, которую не скрыть, и усталость, равнодушие. Интонации, с которыми Бальц ведет допрос старика, укрывавшего вопреки приказу советского раненого, неподражаемы. Бальц не раздражен, нет. Он пребывает в печали:
— Вы читали (приказ)?
— Читал…
— И
— Прятал…
Барнет наделяет своего Бальца меланхолией ‹…›, и герой все время превозмогает ее, как едва превозмогает отвращение к своему же громкому голосу. «Я требую, чтобы все было по правилам! Раненые были в госпиталях, здоровые работали!» — выкрикивает Бальц. За этим стоит: я желаю, чтобы все играли свои роли как надо, раз уж я добросовестно отрабатываю свою. И только ради того, чтобы доказать самому себе способность на поступок, он собственноручно расстреливает бунтовщиков, бьет ногами Вареньку.
Кино времен войны было откровенно натуралистично. Люди видели так много насилия, грязи, корчащиеся на виселицах тела в жизни и в кадрах кинохроники, что игровое кино смело дублировало весь этот кошмар. Барнет воздержался. Только струйка крови у рта Вари, только то, как маленькой девочке, свидетельнице массового расстрела, дед прикрывает ладонью глаза. Но вот Бальц стреляет в саму девочку, стреляет в упор, и, конечно, в этот момент малышка находится за рамкой кадра. Донской не преминул бы показать откинувшуюся голову ребенка. Эрмлер, не сдержавшись, бросил бы эту головку под танк. Роом разбил бы нам сердце предсмертным отражением в детских глазах. Зритель Барнета может представить эту картину настолько изощренно, насколько позволит его собственная фантазия. Бальц здесь как бы и не причем. Барнет его щадит, но этим подчеркивает его отличие от всех виденных в кино фашистов: расслабленная интеллигентность вместо простой, понятной воинственности. Бальц отвращает неорганичностью собственных поступков. Неорганичность эта постигается зрителем совсем не при помощи анализа — любая цельная натура, что называется, чует это нутром. И кажется, что образ возникает не столько из режиссуры, сколько из актерского чувствования. «…В один из моментов мне вдруг почудилось, что я увидел на экране живого Барнета — каким я представляю его себе (увы, с чужих слов), — писал Марк Кушниров о следующей актерской работе режиссера — генерале Кюне из „Подвига разведчика“. — Это был момент, когда Барнет вместе с П.Кадочниковым, играющим Федотова, проводит сцену в бильярдной. Кюн выигрывает и готовит решающий удар. И вот вся его поза, прищур, то, как он сгибается над кием, как целится — все щемяще похоже на Барнета».
Это и был Барнет. И в «Подвиге разведчика», и в «Однажды ночью». Тоска и приступы безжалостной нелюбви к себе были так знакомы этому любимцу общества, человеку деятельному, светлому духом и мучимому порой долгими горькими депрессиями, одна из которых привела его к самоубийству в 1965 году. Когда в «Однажды ночью» зритель наблюдал за непонятным человеком в нацистской форме, на экраны американских кинотеатров выходили картины в новом жанре «noir» триллера с Хэмфри Богартом,
Мусина. М. Страх и смех. О фильме Бориса Барнета «Однажды ночью» // Киноведческие записки. 2002. № 57.