Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Встреча в первые дни войны
Из воспоминаний Сергея Герасимова

Бывают моменты судьбы, открывающие человека с наибольшей полнотой. Из множества встреч, разговоров, которые я мог бы вспомнить, преследуя цель как-то приблизиться к изображению натуры Михаила Ромма, знаменательной в этом смысле представляется мне встреча в первые дни войны. Получилось так, что в начале июля 1941 года я повез в Москву на сдачу кинематографическому руководству новый свой фильм «Маскарад». В то время Ромм занимал очень важную для всего кинодела должность руководителя Главка художественной кинематографии. Разумеется, в эти дни в Москве совсем было не до меня с моей юбилейной лермонтовской картиной. Мы сидели с Роммом в просмотровом зале вдвоем. Потом пошли к нему обедать и все молчали… Тогда люди говорили мало, больше думали. Приемка картины состоялась на всех уровнях не только без единого замечания, но и как бы и без единого соображения по данному поводу: по форме, да и по существу в этом не было никакой необходимости. Фильм, едва родившийся, уходил в прошлое.

Первое, что сказал Ромм, уже сидя за столом, глядя прямо в глаза, — была вроде ничего не выражающая фраза: «Вот так-то, брат». Елена Александровна Кузьмина — Леля, как я звал ее по старой дружбе, еще по фэксовским временам, молча переходила из комнаты

в кухню, приносила что-то, ставила на стол. На ощупь, по привычке, словно вслепую. В тот же вечер мы решили уехать в Ленинград, где Ромму надо было на месте разобраться в дальнейшей судьбе «Ленфильма», помочь переезду студии в Алма-Ату. Поезд шел очень медленно, и хотя это были привычные вагоны «Красной стрелы», все казалось совсем

другим. На станции Бологое поезд попал под бомбежку. Машинист рванул с места, люди, вышедшие на станции, бежали, хватаясь за поручни, их втаскивали в вагоны. Не доезжая до Малой Вишеры, поезд остановился, и все, кто был в вагонах, вышли наружу, окружив немецкий самолет — «Юнкере», лежавший у самых путей, еще дымившийся.

Молча смотрели на обгоревшие трупы двух летчиков, потом так же молча разошлись по вагонам. Поезд тронулся и в середине дня пришел в Ленинград.

Был необычайно знойный для Ленинграда июльский день. Окна, заклеенные бумагой, множество людей, съехавшихся в город из всей округи. Мы шли пешком в тесной толпе по Невскому, минуя Марсово поле, Кировский мост, до самого «Ленфильма». И только за обедом, у нас дома, стали говорить. Я вспомнил эту историю потому, что в этом разговоре обнаружил в Ромме черты, ранее мне неведомые. Совсем недавно он вступил в партию. Мне предстояло это сделать через три дня. И мы стали говорить — поверх всяких барьеров, профессиональных, личных, возрастных — о самом главном, о том, что наступило в мире и что нам предстояло сделать, дабы сохранить то, чему мы служили естественно и просто, не отдавая себе отчета в усилиях, свойственных художественному труду, а так, как душа велела, как, нам казалось, завещано самой историей, достигнувшей рубежей Октября. И вдруг все это было поставлено на карту чужой волей, страшной, непостижимой для сознания. Вся глубина, потрясение фактом войны, вероятно, открылись нам одновременно, когда мы увидели самолет со свастикой, распластанный на берегу тихой речки Малая Вишера. Об этом тогда и говорили, и в те минуты сблизились больше, чем мог бы нас сблизить длинный порядок дней в обычных обстоятельствах жизни. Потом мы не раз вспоминали этот разговор, вспоминали и в самое последнее время, так как каждому из нас разговор этот открывался и перспективой дальнейшей жизни. Не одни наши судьбы, большая народная судьба позволила нам увидеть эту перспективу — вслед за победоносным окончанием войны. Мы делали свои картины, делали их по-разному, не споря друг с другом в отношении того, как лучше их снимать, радуясь, когда можно было похвалить друг друга ‹…›. И потому могли разговаривать без ложного пафоса, но с искренним удовлетворением, когда на экране получалось так, как хотелось. А мерой здесь была всегда степень постижения человека, хотя пути для этого у нас — по сумме приемов — были совсем различные. Когда мы показывали — он мне, а я ему — свои работы, то следили и за экраном и друг за другом, зная, что удача обязательно отзовется смехом. Смех этот был свидетельством радости от того, что получилось, что точно увидено и точно рассказано — когда в движении образов раскрылось то, ради чего стоило и стоит заниматься самым могучим искусством века — кинематографом.

Герасимов С. Режиссер Ромм // Ромм М. Избранные произведения: В 3 т. Т. 2. М.: Искусство, 1980.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera