Режиссер Марк Семенович Донской работал в это время на Киевской студии.
…Капризный, талантливый и наивный, как большой истеричный ребенок, Донской и спокойная, хорошо воспитанная профессорская дочка Ирина Борисовна, на первый взгляд, совершенно не подходили друг к другу. На самом же деле они великолепно друг друга дополняли.
В кинематографических кругах принято было давать клички наиболее ярким людям. У Григория Львовича Рошаля, например, была кличка «вулкан, изрыгающий вату». А у Донского — «городской сумасшедший». В старости он все чаще оправдывал эту кличку, откалывая всякие шутки, порой и не очень добрые. То высыплет пепельницу с окурками в карман директора студии, то запрет на ключ с внешней стороны
Живя в общежитии на Киевской студии, я близко общался с Донскими. К Марку Семеновичу я относился с уважением. Он был удивительно талантлив и умен, когда дело касалось вопросов искусства, особенно кинематографа. А его чудачества меня не раздражали.
Несколько его уроков оказались для меня очень полезны, я запомнил их на всю жизнь и назвал потом «законами Донского».
Он всегда излагал их в форме притчи или анекдота. Вот несколько примеров:
— И вот он выбегает из стадиона, садится на велосипед и едет…
Два сценариста в один голос:
— Откуда велосипед?!
Марк, разозлившись:
— Из жопы!
В фильме далеко не всегда имеет значение, откуда именно взялась та или иная деталь. Часто их появление оправдывать ни к чему.
— Ну, как? — спросил он при встрече.
— Интересно, но… диалог,
— Диалог должен быть невыразителен. Надо
— Все равно. Мне показалось…
— В Одессе был такой случай. Один еврей получил телеграмму из Ленинграда. Прочитал и возмутился: «Сара — ваше воспитание!.. Слушайте, что он мне пишет! (Марк удивительно точно изображает недовольного еврейского папу.) „Очень нуждаюсь в деньгах…“ Он очень нуждается в деньгах! „Срочно пришлите…“ Нахал! Ему нужно срочно! „Ваш Моня“. Жена берет у него телеграмму и читает вслух с очень вежливой интонацией: „Очень нуждаюсь в деньгах…“ (Марк изображает Сару, которая чуть не плачет.) Срочно пришлите. Ваш Моня…» Глядя на ее просительное, униженное лицо, муж расстроился. «Ну, это другое дело!»
Так Марк показал мне значение актерской игры и интонаций в произнесении одних и тех же слов…
— Марк Семенович, картину, которую вы вчера защищали, опять порезали!
— Ну и глупо! Станет хуже, чем было…
— Еще хуже?! — удивляюсь я,
— В Одессе был такой случай. В институте благородных девиц готовили благотворительный вечер. Отбирали репертуар. Одна девушка великолепно исполнила романс «На заре ты ее не буди». Все педагоги в восторге: прекрасный номер! Но классная дама сомневается: «Мы не должны допустить, чтобы наша воспитанница пела такое…» — «Почему? — удивлены коллеги. — Девушка симпатичная, целомудренная и внешность, и голосок…» — «Но текст романса, слова… Вдумайтесь, господа! Мы ведь институт благородных девиц… „На заре ты ее не буди“! Кто ты? Значит,
И девушка спела (Марк Семенович был очень музыкальным, и тоненьким голоском исполнил за девушку романс с купюрами):
На заре ты ее не… угу…
На заре она сладко так спит.
Солнца луч у нее на…угу…
На заре ты ее не…угу…
Впоследствии когда вырезали из фильмов «неприличные», по мнению начальства, кадры, я всегда вспоминал мудрую притчу Донского.
Мы часто вместе с ним смотрели фильмы, наши и иностранные. Меня поражало, с какой точностью он по нескольким первым кадрам определял качество картины. Начинаются первые кадры, Марк Семенович говорит: «Хороший фильм». И верно, фильм оказывается хорошим. А то скажет: «Дальше не стоит смотреть», — и уходит. Его прогноз всегда оказывался правильным.
К коллегам он относился доброжелательно, порой восторженно. Из режиссеров старшего поколения не любил только Юткевича. ‹…› Его антагонизм с
Ирина Борисовна рассказывала, что в эвакуации между Донским и Юткевичем, у которого в это время были
Когда в 1949 году разразилась кампания против космополитов, Марк Семенович, человек живущий эмоциями и по существу мало понимающий в политике, выступая в Доме кино, решил, что это подходящий момент рассчитаться с Юткевичем за свои обиды, и сказал:
— Сережа, отдай докторскую диссертацию!
На что Юткевич ответил:
— Возьми!
Находящаяся в состоянии смертельного испуга кинематографическая общественность, особенно евреи, которые не без оснований приняли кампанию против «космополитов» за антисемитскую, стали презирать Донского. Начальство же, которое, не без сигналов сверху, решило избавляться от евреев, выслало Донского из Москвы, в Киев. Официально ссылка трактовалась как наказание за неуплату профсоюзных взносов, фактически же Донской был выслан по двум важным причинам.
Первая — Марк переписывался с заграницей, его сестра жила в Америке. И, несмотря на то, что Мария была женой члена Политбюро компартии США, такая переписка никак не поощрялась.
А вторым и, может быть, главным прегрешением Донского был фильм «Алитет уходит в горы» (один из лучших фильмов Донского!). По поводу этого фильма Берия, угрожая, кричал: «В одной картине не может сиять два солнца!» (Имелись в виду Ленин и Сталин.) Картина, по указанию сверху, была подвергнута уничтожающей критике, а Марк Семенович был сослан в Киев.
Тогда наивный Донской решил, что он будет «поднимать» украинскую кинематографию. Но украинские кинематографисты его не признавали и даже третировали. ‹…›
На худсовете шло обсуждение сценария, над которым работал Донской со сценаристами Ежовым и Соловьевым. Высказывались мнения.
Донской прервал очередного коллегу.
— Я не все понимаю… — извиняясь, сказал он, — Говорите, пожалуйста,
— А шо вы за така птыця, шо мы мусимо розмовлять по российски? — возразил оратор. — Це наша мова!
— Но вы разбираете мой сценарий. Я должен
Два члена худсовета выступили
Донской разозлился, вскочил и заговорил
Я в это время работал ассистентом у Брауна. Периодически из Одессы, с места съемок, привозил в Киев отснятый материал. Директор студии Пономаренко смотрел его и давал свои указания.
На просмотры приходил и Донской (несмотря на то, что его никто не приглашал). И когда он высказывал свои суждения о материале, директор студии незаметно делал мне жесты — мол, не обращай, внимания, не слушай. С мнением Донского никак не считались.
А для меня его замечания были прекрасной школой. Меня приводили в восхищение точные и ценные советы Донского. ‹…›
Авторитет Донского в мире в то время был чуть ли не самым высоким. Итальянские неореалисты называли его своим учителем. Даже в Америке его фильмы служили для многих режиссеров образцом для подражания. Но то было время, когда информация об успехах наших режиссеров за границей подвергалась строгой цензуре.
Объективности ради должен сказать, что Донского на Киевской студии не признавали не по национальному признаку, а скорее по политическому. В украинской кинематографии работал, например, Исак Шмарук, и его считали вполне своим. А Александра Петровича Довженко, бывшего в то время в опале, третировали так же, как Донского. Переходили на другую сторону улицы, чтобы, не дай бог, не поздороваться с опальным Довженко. Когда тот приехал в Киев и пожелал встретиться со своими коллегами режиссерами, никто из них не пришел на встречу. Пришел один Донской и, обняв друг друга, они прослезились.
Съемочная группа любила Марка Семеновича. Работать с ним было интересно. Но случалось, Марк на съемках был
Тогда дирекция группы посылала за Ириной Борисовной. Та приходила и успокаивала разбушевавшегося Марка. Она всегда была поблизости, приносила термос и еду и кормила Донского в перерывах. Прекрасно владея немецким языком, когда было нужно, она заменяла переводчика, а то и, входя в кадр, исполняла небольшие вспомогательные роли.
Все, кто ее знал, удивлялись.
— Святая женщина! Как она с ним уживается?
А она любила Донского.
В ней напрочь отсутствовала даже тень тщеславия. Она не стремилась в артисты, а просто помогала Марку в его работе и умела всегда оставаться в тени.
Она рассказывала, посмеиваясь:
— Знаете, как он за мной ухаживал? Однажды привел меня в лес, поставил мне на голову спичечную коробку, отошел, и выстрелом из мелкокалиберной винтовки сбил ее с моей головы.
— И вам не было страшно?
— Мне было весело.
— Он же мог промахнуться.
— Он прекрасно стрелял! А я была влюблена в него.
Марк Семенович благодарно смотрел на жену. Она похвалила его за стрельбу, и он был счастлив.
‹…› Ирина Донская очень любила животных. В Киеве, в общежитии, у Донских жили кошка и
‹…› Когда Донские вернулись из ссылки в Москву, Хаима уже не было: его отдали в Детский уголок в Киеве. Остались кошка и собачка японской породы по имени Авка. Ее морда напоминала лицо Донского. ‹…›
Жили Донские на Кутузовском проспекте. Однажды Ирина гуляла на улице с Авкой. Остановилась черная «Волга» ‹…› Из нее вышел полный самоуважения человечек, с деревенским лицом и шляпой на ушах. Он надменно посмотрел по сторонам, увидел Авку, справляющую свое нехитрое дело, и рассердился.
— Распустили собак! — брезгливо проворчал он так, чтобы слышала Ирина Борисовна.
Ирина нашлась:
— А ты молчи, жидовская морда, — сказала она. — Если тебе в Москве не нравится, можешь уезжать в свой вонючий Израиль!
Мужчина не столько оскорбился, сколько опешил: в то время быть похожим на еврея было опасно для карьеры. ‹…›Петербургская немка по национальности, урожденная Шпринг, она стала женой еврея Донского. Она смеялась над антисемитами. Ей, как всем молодым людям нашего поколения, было глубоко безразлично, кто какой национальности. ‹…›
Вокруг Донского всегда вились вгиковцы: Володя Наумов, Саша Алов, Боря Немечек, Сергей Параджанов, Илья Миньковецкий, Сурен Шахбазян, Жора Прокопец. ‹…›
Донской вел себя с нами как равный, и мы, несмотря на то, что бесконечно уважали его (великий режиссер!), часто вели себя с ним несколько фамильярно.
Однажды мы с Володей Наумовым пришли к Донским в надежде перекусить. Рассчитывали, что Марка Семеновича нет дома, но ошиблись.
— Что? Снова пришли сюда жрать? — беззлобно спросил Донской.
— И вовсе нет, — возразили мы. — Пришли серьезно поговорить.
— О чем?
— О вашей позиции в искусстве.
— Позиции? Какой позиции?
— Реакционной…
Марк Семенович даже рот открыл от удивления.
— Вчера мы с вами смотрели фильм «Рим 11 часов». Прекрасная картина, а вы…
— Что я?
— Вы были против.
— Я против?! Против чего? — удивился Марк.
Мы запнулись: надо было срочно придумать, против чего был Донской, но в голову ничего не шло. Тогда стали делать вид, что уходим.
— Постойте. А что я сказал?
— Вы сами знаете…
Надо было сматываться.
— Постойте… — остановил нас Донской. — Ирочка, налей им борща. Давайте поговорим.
— Я уже налила, — Ирина Борисовна ставила на стол тарелки.
Мы ели и несли
Донской был классиком мирового кино, но никогда не говорил о своих фильмах, тем более не хвастал ими. Хвастал он тем, что был метким стрелком, футболистом, боксером.
Марк Семенович часто рассказывал, что в молодости был боксером. Но перчаток, как у Володи Наумова, у него не имелось, а поэтому в глазах Павлика настоящим боксером он не являлся. ‹…›
Но однажды Боря Немечек вернулся из города потрясенный.
— Теперь я верю, что Донской не врет. Он действительно был хорошим боксером!
‹…›Он ехал в троллейбусе со студии в город. На одной остановке вошли два хулигана и, заметив среди пассажиров майора с ярко выраженной еврейской внешностью, стали к нему приставать. Майор не отвечал. Они разгорячились и стали его оскорблять. Пассажиры не вмешивались.
— Что вы смотрите в окна, когда при вас оскорбляют человека? — раздался на весь троллейбус возмущенный голос.
Немечек повернулся и увидел Марка Семеновича. К нему сквозь толпу уже пробирался верзила хулиган. Подойдя к Донскому, он измерил взглядом его небольшой рост и надвинул шляпу ему на глаза. Донской сделал резкое движение. Хулиган пошатнулся и упал. Донской поправил на себе шляпу. Пассажиры зашумели. Троллейбус остановился. Появилась милиция. Хулиганов повели в участок. Донской увязался за ними в качестве свидетеля. А Немечек пошел с ним. («Не оставлять же Марка Семеновича одного».)
Уже подходили к участку, когда Марк изловчился и ударил другого хулигана. Тот тоже свалился с ног.
‹…›…Многие называли Донского «городским сумасшедшим». А мы знали его просто как очень незащищенного и ранимого человека. Марк был эмоциональным, часто его заносило в непредвиденном направлении. Но это был прекрасный человек и талантливый художник, снимавший
Чухрай Г. Мое кино. М.: Алгоритм, 2001.