Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Образы несчастного сознания
Татьяна Москвина о героях Маковецкого

С этим лицом можно свободно разгуливать по доброй половине мира, не вызывая вопросов насчет национальной принадлежности. Казалось бы, вот человек толпы, притершийся к массе до неотличимости, научившийся в школе выживания всем способам мимикрии, — но кажется так лишь до тех пор, пока не откроется Театр Лица, где Сергей Маковецкий будет и куклой, и кукловодом. И вспомнятся старые грустные сказки о зачарованном Пьеро, потерявшем свой Балаганчик и свою невесту, оказавшуюся картонной.

Счастливых, веселых и жизнерадостных людей не играл Маковецкий никогда. Даже адвокат Басов в экранизации горьковских «Дачников», которого всегда изображали на театре монстром самодовольной пошлости, у Сергея Маковецкого вышел сложным, затаившимся, глубоко несчастным. Нельзя было назвать этого Басова, к примеру, «обывателем» — слишком много призрачного, фантастического света было в его глазах, слишком отчетливо-размеренно звучал высокий, напевный голос с прихотливыми искусственными интонациями. «Искусственность» тут помянута никак не в осуждение. Да, можно сказать: «Люди так не говорят» — но создания Маковецкого очень странные люди. Между ними и миром — отчуждение, недоверие, тоска. Тоска надсюжетная, внебытовая, от самого создателя этих грустных чертовых кукол идущая.

Зрителю с культурной памятью Маковецкий открывает перспективу ассоциаций. Вспоминаются тревожные сказки немецких романтиков о человеке, продавшем собственную тень, о подозрительных подарках крестного Дроссельмейера и проделках доктора Даппертутто. Романтики подозревали, что при полном разрыве идеально-желанного с реально-жизненным свобода станет для обыкновенного человека игом, а не благом. Целую вереницу подобных мучеников свободы сыграл Маковецкий тогда, когда эта тема всплыла в России, богато оркестрованная новыми временами. Первым стал поэт Макаров, вступивший в мистические взаимоотношения с одноименным пистолетом. Вряд ли испуганный мультипликационный человечек в самом деле хороший поэт, скорее, он, характерный интеллигентский типаж, забился в словесность от ужаса перед жизнью. Разрушился его маленький балаганчик, и поперла со всех сторон деформированная придурковатая реальность. Распад сознания и душевное опустошение героя закономерно втягивали его в зияющую пустоту пистолетного дула. «Никто не может прийти или не прийти, ибо никто не существует». Никто не может быть поэтом Макаровым.

Отечественная культура начинает острые и увлекательные игры с пустотой, кульминация которых — роман Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота». А если человеческая история — цепь миражей, фата-моргана, затейливая греза пьяных и обколовшихся богов? Что мы увидим, лишив человека социальной роли и заглянув под социальную маску — не пустоту ли? (Кстати, даже знаменитая военная операция тех лет зовется «Буря в пустыне».) В эпоху полного преображения отечественного социума человек социальный — общественное животное — становится человеком фантастическим. Таков Проводник в «Пьесе для пассажира». Бывший примерный слуга Закона, а ныне столь же примерный слуга Поезда — привидение, фантом, мертвяк. Подобного кошмара никто из современных актеров, кроме Сергея Маковецкого, сыграть бы не мог. Видимо, это удавалось воплотить в сценических фантазиях Мейерхольда непостижимому Эрасту Гарину. «О память сердца, ты сильней рассудка памяти печальной». Разгромленная полвека назад мейерхольдовская актерская эксцентрическая школа дала абсолютно непредсказуемый рецидив — Сергей Маковецкий. Он может виртуозно, подробно и увлекательно прослеживать умственные и психические движения человекообразного существа, очевидно лишенного бессмертной души или с душой, миром придавленной, загнанной на задворки. Оправданием для таких существ может служить то, что они глубоко и непоправимо несчастны — потому что счастьем для них было бы навек слиться с породившей их темной пустотой, зачем-то вытолкнувшей жалкие деревянные тельца на свет, на ужас бытия, в пьесу, чьи правила игры неведомы, а зритель груб и беспощаден. В «Трех историях»  Маковецкий играет человека, притащившего в котельную труп убитой соседки. Труп выглядит откровенной игрушкой — просто измазанный краской манекен. Но не более живым смотрится и герой Маковецкого, автоматически повторяющий одни и те же слова, словно толстым слоем стекла отгороженный от реальности. Какой-то кукольный фарс, балаган, вертеп... «Помогите! Истекаю клюквенным соком!» — как кричит паяц у Блока. Фильм начинается с крупных планов Сергея Маковецкого, передразнивающего зверей в зоопарке: парадоксальным образом мы ощущаем не схожесть его с животным миром, а полную противоположность, разрыв, бездну. Как правило, герои Маковецкого отьединенно и отчужденно смотрятся «на природе» — природа ведь не терпит пустоты. Жутковатую вереницу его персонажей с больными, мертвыми душами венчает Иоган из гиньольной фрески «Про уродов и людей». Квинтэссенция инфернального сладострастного маньячества наполняет эту восковую персону, явившуюся с того света для создания первого русского порнографического фильма. Он и с немудреными комедиями и водевилями вроде Нашего американского Бори справляется лихо, с опереточным шиком; эксцентризм Маковецкого, самого «гоголевского» из нынешних актеров, обладающего чрезвычайно разработанным профессиональным «аппаратом» и некоей неопределимо загадочной странностью лицедейской, потаенной натуры, обещает долгую и разнообразную творческую жизнь. Напомню, что он не только кукла, но и кукловод, автор собственных созданий, и его далеко не бесстрастный, а порою и саркастический, и сострадательный взгляд на свои злосчастные отражения намекает на очевидную и немалую рефлексию актера. Это странное лицо подарено нам новыми временами — но оно весьма древнего происхождения. «Мир я сравнил бы с шахматной доской — то день, то ночь. А пешки — мы с тобой. Подвигают, притиснут — и забыли. И в темный ящик сунут на покой» (Омар Хайям).

Москвина Т. Сергей Маковецкий // Новейшая история отечественного кино. 1986-2000. Кино и контекст. Т. 2. СПб.: Сеанс, 2001.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera