Наталья Морозова: ‹…› Не сожалеете сегодня, что эмигрировали?
Борис Фрумин: Нет! Правда, я не понимал, что вряд ли можно просто со стороны, из другой культуры, прийти в американское кино. Что ты должен быть приглашенным в американское кино, либо зарабатывать свое право быть в нем, от проекта к проекту, в разных качествах. Или должен тебе прийти какой-то материал.
Я же решил: если нельзя работать здесь, то работать здесь не надо. А как будет там — посмотрим. Так был сформулирован отъезд.
Говорил себе, что если не буду снимать, значит, буду делать что-то другое.
Мой советский опыт в Америке был не нужен. Я остался со своим опытом без нового опыта в другой жизни. Надо было начать жить. И я занялся преподаванием. Преподаю в Нью-Йоркском университете, одной из лучших киношкол Америки и мира. А возможно, и лучшей — все-таки ее репутация, ее выпускники, среди которых немало лауреатов «Оскара» и других престижных премий, говорят сами за себя.
Н. М.: Как же вы, человек со стороны, стали преподавателем такого престижного университета?
Б. Ф.: Сначала пытался устроиться на работу в любое место. Но кто-то из наших эмигрантов преподавал в Нью-Йоркском технологическом институте, там был нужен второй педагог на communication arts, и меня взяли. Приехал я без языка, английский учил вечером. Но я построил учебный процесс больше на практических занятиях.
На площадке, когда речь идет о точке съемки, о движении, многое можно не объяснять, а просто делать и потом смотреть результат на экране. Сопоставляя то, что получилось, ребята все понимают. А это главное в учебе — организовать правильное делание и через делание прийти к пониманию.
Отработав года полтора, я прочел в The New York Times, что Нью-Йоркский университет приглашает преподавателей. Дело в том, что вуз обязан объявлять открытый конкурс. У них могут быть и заготовленные люди, но все же должен быть public announce о том, что можно прийти на интервью.
После интервью меня неожиданно взяли на работу, и вот я там уже тридцать лет.
Причем я tenure faculte — пожизненный профессор. То есть, ты пять лет преподаешь, потом преподаватели признают за тобой выдающуюся компетентность и право остаться.
Оно должно быть подтверждено профессионалами со стороны и утверждено администраций. Tenure — это защита академической свободы, возможность работать, пока ты можешь работать.
К тому же, тебе каждые семь лет дается оплачиваемый университетом год на профессиональное творчество. Поэтому я мог снять «Черное и белое» и «Вива, Кастро!», а в следующий раз сделал «Нелегала» и в тот же год начал снимать и практически закончил фильм «Преступление и погода». ‹…›
Н. М.: ‹…› Вы приступили к съемкам картины по собственному сценарию «Преступление и погода» с Евгением Сидихиным и Еленой Руфановой в главных «взрослых» ролях и начинающим Данилой Козловским в роли десятиклассника. Но тут...
Б. Ф.: Мне стало казаться, что жизнь развивается правильно. И если бы не история с последним фильмом... Картину «Преступление и погода» я вынужден был оставить. Из-за конфликта с продюсерами закончить ее мне не удалось. На этом и моя работа в постсоветской России закончилась.
Изуродованная лента выпущена под моим именем, не имея отношения к тому, как была мной смонтирована. Она доснята людьми, которых я в глаза не видел. То есть, это продюсерский произвол. ‹…›
Понимаете, можно было бороться за картину, находясь в России, а я уехал в Нью-Йорк и уже не мог оставить работу в университете, семью. Через полгода после моего возвращения в Америку звонит мой монтажер из Петербурга: «Борис, картина заканчивается без вас, и, по-моему, они планируют ее выпуск на экраны». Тогда я написал продюсерам на НТВ-кино, чтобы убрали мое имя из титров, сменили название картины. Они даже не ответили. А лента была мною практически закончена!
Н. М.: Давно не были в России?
Б. Ф.: Вот с момента отстранения от этого фильма и не был. Просто не в силах. После этих событий во мне произошел определенный слом. Сегодня поступают предложения из России, но мне пока трудно представить, что какой-то из моих сценариев может быть поддержан каким-то из российских продюсеров.
Когда в советские времена мою ленту положили на полку в первый раз, это ожидалось, так как были недоразумения с советской цензурой, расхождение в том, как показывать действительность. И требовалось либо идти на компромисс, либо поступать как-то по-другому. Я выбрал эмиграцию.
Когда же, приехав в новую Россию, попытался снять современный фильм, снова не получилось.
И тут уже не советские чиновники запрещали — картину уродовали молодые ребята, современные продюсеры. Но, к сожалению, недостаточно образованные в кино и недостаточно понимающие кино.
Или понимающие его — но на своем уровне. Страдающие избытком самоуверенности при недостатке образования. В результате картины в том виде, в котором она должна была выйти на экраны, не существует.
Н. М.: Это единственное препятствие?
Б. Ф.: Приступить к съемкам не дают и банальные проблемы финансирования. Российское кино поддерживается, в основном, государственными деньгами. Я гражданин США, а неграждане России не могут рассчитывать на основные кинопозиции в проектах, в которых участвует государство.
Российское кино таким образом как бы защищает себя от того, чтобы работа от отечественных профессионалов уходила зарубежным... И моим продюсерам в России очень трудно рассчитывать на государственные деньги.
«Нелегал» даже был выпущен под двумя именами. Как сопостановщик в титрах значится мой российский ассистент Юрий Лебедев, хотя, конечно, это картина Фрумина. А вот картина «Преступление и погода» снималась уже на деньги Газпрома, поскольку НТВ-кино — их компания.
Стать российским гражданином я уже не могу, так как моя профессиональная и вся остальная жизнь давно связана с Нью-Йоркским университетом. Так что пока консультирую своих бывших студентов, сотрудничаю с ними.
Морозова Н. Человек, который командовал Каргину: «Мотор!» // Открытый город. 2013. 18 октября.