Меньше всего он похож на сентиментального путешественника в прошлое. Или на блудного сына. Или на человека, берущего реванш за унижения и несправедливость. Через десять лет вернулся в СССР, в Ленинград, на «Ленфильм», к своим «Ошибкам юности», некогда насильственно остановленным и положенным «на полку». Вернулся по приглашению Союза кинематографистов и киностудии, чтобы завершить картину.
Больше всего он похож на делового человека, у которого мало времени и много проблем: не сохранился исходный материал, нет в живых актера, исполняющего главную роль, пленка рассыпается в руках у монтажницы. В его распоряжении — две недели, 14 рабочих смен, исковерканное детище — картина.
Борис Фрумин: ... так что если есть конкретные вопросы...
Любовь Аркус: Как шла работа над фильмом «Ошибки юности» и почему его закрыли?
Б. Ф.: Сложности начались еще до того, как сценарий попал ко мне в руки. Кинодраматург Э. Тополь (впоследствии тоже эмигрант) написал историю молодого человека, который... не может найти места в жизни. Так писали в аннотациях. Сценарий долго не утверждался, лежал и на Студии имени Горького, и на «Ленфильме». Потом его показали мне: «Фильм о молодом герое, вы молодой режиссер — вам и карты в руки». Мы долго переписывали сценарий, ездили в Госкино сдавать едва ли не каждый эпизод. Речь в картине шла об армии, а у нас остро стояла проблема армейской цензуры. Нам говорили, что с реальной жизнью сценарий не имеет ничего общего. Сплошные негативные явления. «Дедовщина», муштра, жестокость, пьянство... Так или иначе и объединение, и Госкино, и военная цензура с самого начала поставили задачу сгладить острые углы. Мы выполняли бесчисленные поправки, но надеялись, что обойдемся косметическими мерами.
Еще на пробах нас предупредили: с таким героем картину вам не сдать. Актер Станислав Жданько, которого я взял на главную роль, насторожил всех. Сказали: «не те глаза». Но, разумеется, мы его и искали, с «не теми» глазами.
Л. А.: Все же утвердили?
Б. Ф.: Утвердили. После сибирской экспедиции нас отозвали в Москву — показывать материал. Картину законсервировали: маловато, мол, оптимизма, переписывайте сценарий. Во время следующей нашей съемочной экспедиции в деревне мы картину сильно «подвели». Снимали уже с оглядкой, изо всех сил «улучшали жизнь». На юге, где надо было снимать армейские эпизоды, к нам был приставлен полковник, чтобы ездить с нами на объекты, контролировать съемки. Слава богу, он с площадки уходил, не вмешивался. Армию мы уже снимали так, как считали нужным, хотя и предвидели, чем это кончится. Отчитываться приходилось регулярно. Останавливали нас еще два раза. Каким-то чудом я картину смонтировал, после чего ее просто не приняли ни худсовет студии, ни Госкино. На студии много сделали для картины, но в то время очень немногое было в человеческих силах.
Л. А.: Вы хотите сказать, что понимаете и не осуждаете своих коллег по объединению?
Б. Ф.: Безусловно. Разумеется!
Л. А.: Вы не посчитали их своими врагами, не разорвали с ними отношения?
Б. Ф.: Нет. Я даже понимал Павленка. Я понимал, что это человек, занимающий определенное положение, человек определенных взглядов, соответствующих и положению его, и должности.
Панфилов говорил мне после просмотра: «Боря, вы должны постараться, чтобы картину увидел зритель». И Марлен Хуциев сказал, что проходил через подобное на «Заставе Ильича». Но... в моих силах было снять картину — и не в моих силах было за нее бороться.
Л. А.: Как вы думаете, на пользу ли картине ваше нынешнее вмешательство?
Б. Ф.: Думаю, что на пользу. У нас нет досъемок, только монтаж и озвучение. Фальшь, которой местами заражена картина в результате наших компромиссов, оглядок, коррекций, — это грустно, это непоправимо. Хотя, я пытаюсь...
Л. А.: Вы не снимали эти десять лет?
Б. Ф.: У меня не было с собой своих фильмов. Когда нечего предъявлять, все попытки добиться самостоятельной постановки неразумны.
Л. А.: Как мне кажется, такие длительные перерывы в работе крайне опасны для режиссера. Чувствуете ли вы неуверенность сейчас — чисто профессиональную?
Б. Ф.: Нет. Я преподаю. Веду практические занятия со студентами. Прохожу с ними весь процесс: сценарий, раскадровка, съемки, монтаж. Я работал все это время. Способен ли я сейчас снять картину? Я смогу понять это лишь после того, как начну ее снимать.
Л. А.: Если бы сейчас вам предоставилась такая возможность, какой материал вы бы предпочли — советский или американский?
Б. Ф.: Важен хороший литературный материал, он может быть любым. Могу сказать, что опыт жизни в Союзе и опыт жизни в Америке дает довольно своеобразную перспективу.
Л. А.: На ваш взгляд, может ли советский режиссер работать в Голливуде, как работают иные европейские режиссеры?
Б. Ф.: Иностранный режиссер в Голливуде — это очень сложная проблема. Я думаю, что режиссер, который опирается на знание жизни больше, чем на умение конструировать драматургию фильма, — такой режиссер оказывается там в затруднительном положении. ‹…›
Л. А.: Лично вам какие советские фильмы последнего десятилетия показались наиболее интересными?
Б. Ф.: В хронологической последовательности: «Валентина» Панфилова, «Лапшин» Германа и «Комиссар» Аскольдова. ‹…›
Л. А.: Я знаю, что в последнее время вы готовитесь к самостоятельной работе, ищете сценарный материал. В каком из этих двух направлений идет ваш поиск?
Б. Ф.: Ну, разумеется, хотелось бы соединить достоинства и избежать недостатков обоих этих направлении. К чему же еще стремиться, как не к идеалу?.. Это вполне закономерно в такой грустной, истории... Это ведь очень грустная история, когда режиссер десять лет не снимает кино...
Аркус Л. Живет в США [Интервью с Борисом Фруминым] // Советский экран. 1988. № 23.