Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Конструкция из непрочного материала
О фильме «Ярославна, королева Франции»

Имя? Анна.

Урожденная? Ярославна.

Титул? Королева.

Какой земли? Франции.

‹…›

Все об Анне Ярославне, пробившееся к нам, умещается на считанных... не страницах, строчках!

‹…›

‹…› ...это необходимо знать, чтобы понять, из чего и, стало быть, как создавали сюжет своего фильма Валуцкий и Масленников.

Неудачу исторической науки можно обернуть удачей художественной — отчего бы и нет? Фактов мало, но все же есть за что зацепиться... ‹…›

По-видимому, авторы эту возможность оценили. И четко осознали. Они выбрали, само собой, не авантюрную историю королевы, похищенной влюбленным вассалом; даже не Киев, о котором — по совокупности — нам как-никак известно довольно многое, не это своеобразнейшее государство, где древность обычаев сочеталась с юностью просвещения, где язычеству, далеко не искорененному, уже неисчислимое количество лет, а христианство всего-то годков на сорок старше Анны Ярославны и на десять моложе Ярослава Владимировича. ‹…›

Сюжет располагается — пространственно — на пути от Киева до Парижа и — хронологически — в границах того временного отрезка, на который этот путь пришелся. Тех нескольких месяцев, о которых нам уж решительно ничего не известно.

Замысел ясен. И хорош, по-моему. Если вспомнить строго информативное название фильма, то можно сказать: авторы как бы решили заполнить своей фантазией пробел, который в их названии обозначила запятая. Анна Ярославна выезжает из киевских крепостных ворот; королева Франции готова въехать в ворота Парижа. Полудевочка, воображающая своего коронованного жениха прекрасным рыцарем па белом коне (совсем Георгий Победоносец на византийской иконе!), узнает по дороге и силу преданности и ужас предательства, видит разоренную Европу, встречается с опасностями да и со своей иллюзией расстается или готова расстаться: до ее слуха доводят, что прекрасный рыцарь — всего лишь старый распутник, угробивший двух жен.

Правда, точно ли это так, нам, зрителям, узнать не дано.

‹…›

Мы не узнаем, каков он, король Генрих (повторяю, мы — это зрители, а не читатели исторических книг; те-то могут выяснить, что Генрих в самом деле лет на двадцать старше Анны и в самом деле если не угробил, то похоронил двух жен), не узнаем, как сложится судьба кинематографической Ярославны, — разве что из скупых, патетических и не совсем точных титров финала. Но этого и не нужно. Так считают авторы, и с ними следует согласиться.

‹…›

Таков, если я не ошибаюсь, замысел; да ошибиться и трудно, и намерения авторов проглядывают недвусмысленно. Отчетлива и фабула: она стройна или, по крайней мере, выстроена. В ее основу легло то, что князь Ярослав прокламировал в первом же эпизоде. Митрополит Феопемт, византиец (Армен Джигарханян), настырно отговаривает его отдавать еще одну дочку проклятым латинянам, но: «Грех?.. — возражает Ярослав. — Разве это грех, если породнятся престолы и народы отвратятся от братоубийства?»

‹…›

Предусмотрительность Ярослава — это одна, первая, сюжетная сила, разрушающая зло, которое встает на пути Ярославны... нет, вторая, ибо — ответная. Значит, нужна первая, созидающая зло, и ею оказывается агент Византии Халцедоний (Игорь Дмитриев), приревновавший Русь к латинянам. Его задача — чуть не сказал «задание», настолько видна здесь приключенческая кинотрадиция, влияние эстетики «Смелых людей» и «Конца резидента», — не пропустить Анну к Генриху. Киевлянку — к французу.

‹…›

И вот Халцедоний добросовестно работает на сюжет, где надо, подстегивая, где надо, притормаживая. Подкупает варягов. Сообщает о богатом обозе шварцвальдским чужакам. И — мало ему внешних сил — ведет подкоп внутренний: штурмует исподволь невинность монаха Даниила (Виктор Евграфов), сопровождающего княжну и в нее влюбленного, искушает его любострастие, так что сама шпионская задача приобретает вид, так сказать, утонченный: не допустить Анну к жениху девицею.

‹…›

Тяжесть сюжетной нагрузки навалилась на невинность монаха и невинность княжны, на материю во всех отношениях хрупкую, и если сообразить ко всему, что девичья честь Анны начинает невольно восприниматься как аналог чести всея Руси, которой надобно не осрамиться перед Францией, — во всяком случае, вторая честь, возвышенная, явно зависит от первой,, весьма и весьма конкретной, — то ничего не остается, как констатировать с сожалением: наивно.

Вдруг замечаешь: сама по себе прямая логика фабулы, сама ее четкая наглядность несколько обманчивы. Да, детали сюжета стройно и аккуратно соединены, сцеплены, пригнаны, свинчены, но что это за детали? Это — случайности. Продумана конструкция, но непрочен материал.

А в таких случаях возрастает забота о сцеплениях, стройность хочет выглядеть сверхстройностыо, ясность — сверхъясностью, наглядность — тоже; непостигнутый хаос гармонизируется в ударном порядке: ничто не держится так уверенно, как неуверенность.

‹…›

Елена Коренева — очень талантливая артистка, уже показавшая (думаю, пока больше на театре, чем в кино) драматический темперамент, прекрасную нервность, способную, однако, не выхлестнуть за края замысла и вкуса; в этом смысле сравню ее разве с Ольгой Яковлевой (Лиза Хохлакова) и Аллой Демидовой (Раневская). Есть и в фильме сильная сцена, мгновение перелома от Ярославны — к королеве. Даниил не выдержал искушения, его обрекли на казнь, и в Анне смятенно столкнулись жалость и даже словно бы предчувствие возможной любви — предчувствие, которому уже никогда не сбыться, — с горьким и трезвым ощущением народившейся силы. Силы, которая поможет жить дальше, но и сковала отныне своей тяжестью душевный порыв. Теперь не будет прежней, младенчески импульсивной Анны. Теперь она способна только хоть и на царственный, но — жест.

Конец детскости Коренева сыграла хорошо; саму детскость — нет. Да и как ее играть — вневременную, схематическую, «вообще»? Каким обходным актерским маневром обогнуть вопросы, на которые не дает ответа сценарий: почему Анна так легко расстается с родиной и родными? Почему ничуть не страшится неизвестности? Откуда, из каких корней вырастает в ней суровое ощущение долга?

Правда, «Анна в меня», — пояснит отец, но мы и его-то самого не успели даже рассмотреть толком, хотя Лавров и постарался огрузить своей артистической значительностью эпизодическую летучесть роли Ярослава.

Так мало-помалу возникает атмосфера сомнения, недостаток счастливой и безусловной веры в происходящее, отмахивающейся не только от придирок, но и от претензий небезосновательных: ну, не совсем так было, совсем не так, ну и что, разве в этом суть?

Возникает атмосфера настороженности, недоверия даже к мелочам, к пустякам. Например, появляется в фильме германский арбалетчик, а как будто считается установленным, что арбалеты попали в Западную Европу только после первого крестового похода, лет, стало быть, через пятьдесят, — так скажите, пришло бы в голову мне, зрителю, честное слово, не страдающему болезнью дотошности, проверять всю эту ерунду, если бы меня покорили безусловностью правды? Я бы и вел себя как покоренный и покорный, а сейчас бунтую по мелочам, придираюсь и брюзжу...

Незавидное положение.

‹…›

От придирок можно отказаться; я и отказываюсь. Отмахнемся от одной, третьей, десятой, начнем подчеркнуто искать следы пристрастия к точности (Лавров припадает на ногу — верно, Ярослав был хромоног!), но куда деться от отсутствия доверия?

‹…›

А может, и это все — сплошная придирка?

Может, авторы и не ставили перед собою серьезной задачи? Может, история — как суровая, труднодоступная, ждущая исследования область — их не занимала? Тем более, фильм музыкальный. И даже одна смешная песня имеется: как барон Жермон поехал на войну, а жена его очень сильно забавлялась. Кто ж решится, скажем, постигать старинную Русь по оперетте «Девичий переполох»? Возможно, и тут — мюзикл, ждущий суда по законам, им над собою признанным?

Если бы. Но для мюзикла — скучновато.

Вкрапления иного жанра инородными и оказываются, комизм, невольный и вольный, обнаруживает свое несоответствие авторским намерениям, как будто вполне серьезным.

‹…›

Стилистическая зыбкость, естественно, ставит актеров в трудное положение. Что играть? Драму? Комедию? Да это бы еще ничего, можно разобраться; однако: жизнь или игру в нее?

‹…›

Пресловутая зыбкость не дает ни одной из полярных стихий — ни суровой сосредоточенности на «голой» правде (пример для ясности — «Андрей Рублев» Тарковского), пи условно-беспечальной комедийности (для той же предельной ясности — оперетта «Девичий переполох») определиться и восторжествовать, но она все впускает в свои неопределенные пределы, все понемножку, и, может быть, эта осторожная дозировка кажется авторам проявлением меры? Вкуса?

‹…›

Был ли у Валуцкого и Масленникова вкус к теме, жадность к эпохе? Хотелось ли им «вкушать»? Голод — был ли? Слюнки — текли? Взялись ли сценарист с режиссером, коли уж не собирались свести нас в веселый хоровод вокруг очаровательного мюзикла, за Русь Ярослава Мудрого именно и только потому, что способны сказать о ней что-то более главное п насущное, нежели о Франции Людовика XIV, Англии Кромвеля или об Америке Линкольна? Были ли внутренне готовы понять боли, страдания и гордость нашего «далекого — близкого»?

Мы так не избалованы историческими фильмами, что, право, можно было с легкой душой понять и простить художническую неудачу — лишь бы на пути трудного, серьезного постижения (и погружения); но эта неудача не такова, не «чисто эстетическая»...

Или и это с моей стороны — придирка?..

Я ‹…› не стремлюсь охаять картину. Напротив.

‹…›

Вообще, я не собираюсь ставить под сомнение опытность режиссера и сценариста, мастерство актеров. Просто всеми своими сомнениями, придирками, всей рецензией я задаю вопрос — и банальнейший: была ли выстраданность или, скажем спокойнее, выношенность идеи?

Что делать, он для меня принципиален. Думаю, не для меня одного.

Рассадин С. Вкушая, вкусих мало меду // Искусство кино. 1979. № 5.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera