Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Фильм про жизнь под присмотром смерти
Критики о фильме «Сердца бумеранг»

Роман Волобуев: Лучшее в фильмах Хомерики — контраст между их абсолютно европейскими фонетикой и синтаксисом — всеми этими эстетскими луи-гаррелевскими мизансценами, эллипсисами — и глубоко отечественной семантикой. Они все в той или иной степени про тоску — понятие, которое, как известно, не переводится адекватно ни на один язык, кроме, кажется, корейского. И как жаль, что про нее давно уже невозможно говорить на современном русском: получится мычание и бульканье с массой многоточий. В «Бумеранге» взгляд Хомерики доведен до совершенства: тут даже быт, при всей его безысходности, прозрачный и светлый, режиссер не вязнет в нем, не цепляется за него, как большинство его коллег по «новой русской волне», — это как Генсбур, поющий по-русски, только без акцента. Очень хочется, чтобы каннские отборщики, которые в этом году не взяли фильм в «Особый взгляд» из-за перебора русских конкурсантов, больше не допускали такой халатности. Оставлять Николая наедине с русской критикой, которая спрашивает, почему в фильме так мало событий и откуда в Москве петербургское метро — жестоко и неправильно.

Константин Шавловский: Интонацию фильма «Жил певчий дрозд» Николай Хомерики перебрасывает в конец нулевых, и оказывается, что здесь птицы не поют. Но «Сердца бумеранг» — это не просто оммаж кинематографу 60-х. Черно-белая пленка, наивное любопытство камеры, завороженной жизнью и потому так часто отстающей от героя, сюжетные осколки, которые врезаются в память, вроде похода к гадалке или сцены вечеринки, где Костя зарывается лицом в грудь малознакомой девушки, — это взгляд на нашу эпоху с замирающим в груди сердцем.

Михаил Трофименков: На тему «герой узнает, что смертельно болен, и…» снято столько ‹…›, что снимать уже неприлично. Хомерики очистил тему от вариаций, внеся в нее две существенные поправки.

Во-первых, Костя узнает не то, что он болен ‹…›, а то, что может умереть в любой момент. Такое сердце. ‹…›

Во-вторых, драматургическая традиция велит, чтобы, узнав ужасную весть, герой осознал пустоту, тщету, ничтожность своей жизни и, поглядывая на часы, начал чего-то делать. ‹…›

Костя ничего не осознает и не делает ничего, что противоречило бы его распорядку. ‹…› Это «ничего» и есть субстанция фильма, состоящего из неземной красоты пейзажей и некрасивого мира, долгих взглядов и обыденных жестов Кости. ‹…›

[Хомерики] обладает драгоценным для режиссера качеством: жадным, болезненным любопытством к тому, как поведут себя люди при столкновении с вечностью. Он не знает ответа на этот вопрос, он создает мир в миниатюре, где все реакции — или их отсутствие — непредсказуемы и сугубо человечны.

Андрей Щиголев: В отрывочном по форме фильме, где эпизоды едва уловимо соединены между собой, правит бал черно-белая поэзия минимализма. Эпизоды рифмуются не столько согласно логике повествования, сколько по авторской воле, а сценарий Александра Родионова, который на первый взгляд может показаться нагромождением случайных эпизодов, на самом деле представляет собой гармоничную конструкцию, где страх смерти и боязнь жизни означают примерно одно.

Кажется, это самый мрачный, самый личный и самый поэтичный фильм Хомерики. Фильм с неровным дыханием стайера, которому выпало бежать марафонскую дистанцию. Эпизоды не равны друг другу ‹…›. Но этот сбой — та же аритмия, азбука Морзе «Сердца». Три точки, три тире, три точки — сердца бумеранг. В любой момент ты можешь умереть — одна из аксиом бытия. Но есть разница между памятью о смерти и невозможностью не думать о ней. ‹…›

Финал картины — серый пейзаж спального района с видом на курящие стволы теплостанций — обнаруживает злокачественную иронию: завтра будет как вчера, и потом будет, как завтра, и, может, много, а может, и немного лет еще — помни о смерти.

Владимир Лященко: Фильм про жизнь под присмотром смерти Хомерики снимает не как драму решительных изменений, но как пространственно-временной парадокс души.

Черно-белая зима без явных примет времени и места (Москва вольно превращается в Петербург и наоборот), снятая оператором Шандором Беркеши («Коктебель», «Свободное плавание»), превращает настоящее в прошлое, задает не бросающийся в глаза, но ощутимый разрыв между здесь и сейчас. ‹…›

Собственно, невозможность установить связь между внутренним миром и внешними обстоятельствами и можно считать главной темой Хомерики. ‹…›

Там, где другие натужно стараются подобрать рифму или ловко проиллюстрировать мысль, Хомерики вглядывается в лица и поземку за окном, добиваясь абсолютной естественности в фиксировании того похожего на сон состояния, которое идеально иллюстрируется перемещениями из московских окраин в питерское метро (пусть даже этот ход обусловлен чисто прагматической причиной: в московском метро снимать дорого и неудобно). За такое нездешнее умение не жалко отдать половину литературоцентричных интерпретаторов отечественной действительности.

Олег Зинцов: Зернистая черно-белая материя этого фильма не укладывается в слова, но плотно оседает на изнанке век; выйдя из зала, не сразу сморгнешь. Тоска спальных районов, утренняя полудрема в метро. Хомерики и оператор Шандор Беркеши работают не столько с подвижными срезами реальности, сколько с отпечатками состояний, втиснутых в литературную рамку, которой могло и не быть: в начале фильма у героя диагностируют редкую патологию сердца, от которой он может умереть в любой момент, а вообще-то совершенно здоров. ‹…›

Можно сказать, что диагноз превращает его из участника жизни в наблюдателя. Но анестезия героя в отношении реальности вряд ли нуждается в формальном объяснении. Это давнее взаимное равнодушие человека и пейзажа.

‹…› В фильме Хомерики ‹…› каждый поворот сюжета — очередная иллюстрация никчемности жизни как таковой (и конкретно вот этой, здесь и сейчас), но в самой этой убогости обнаруживается что-то щемящее. Объяснять это поэтичностью киноязыка Хомерики не столько банально, сколько неточно. «Сердца бумеранг» — не поэтизация, а скорее оправдание обыденности. Ценной не потому, что герой может в любой момент умереть, а потому, что сама она застигнута в момент исчезновения, истончения, перехода в чужое воспоминание, которое тебе позволяют присвоить, пока не кончится пленка.

Волобуев Р. Сеансу отвечают: Сердца бумеранг // Сеанс. 2011.
№ 45–46.

Шавловский К. Сеансу отвечают: Сердца бумеранг // Сеанс. 2011. № 45–46.

Трофименков М. Индивидуальное бессознательное // Коммерсантъ Weekend. 2011. № 23 (3619). 24 июня.

Щиголев А. Мементо мори // Izvestia.ru. 2011. 30 июня.

Лященко В. Сердце машиниста биться перестанет // Газета.ru. 2011.
1 июля.

Зинцов О. В конце тонеля// Ведомости. 2012. № 3077. 9 апреля.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera