Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
День одиночества
О фильме «Духов день»

Утверждать не берусь, но могу предположить, что в названии следующей картины Сергея Сельянова возникнет слово «День». Предполагаю также, что в этом назойливом пристрастии к повтору скрыта не дань трюизмам, а мучительная попытка поиска смысла, предназначения человеческого существования. И если в «Дне ангела» калейдоскопическое время сплющивалось и растягивалось в восприятии юного героя, то в «Духовом дне» название имеет еще более абстрактный, магический смысл (не говоря уже о прямых ассоциациях со вторым днем Троицы, крещением в многозначительной фамилии героя — Христофоров). В своем новом Дне Сельянов и Коновальчук конструируют модель экзистенциального сознания. Конструируют — не совсем верное слово, ибо режиссеру более близок стиль размышляющей поэзии, подобной той, что Довженко именовал «языком мыслей». Оттого так часто монологи и диалоги героев представляются озвученной внутренней речью — о времени, истории, поколении.
Герой наделен уникальной способностью к пирогенезу, разрушительным и взрывоопасным даром, и через призму этого феноменального сознания, как через лупу, способную не только увеличивать, но и поджигать. — пытаются авторы рассмотреть наше прошлое и настоящее. Житие Христофорова (Ю. Шевчук) словно разложено в фильме на квадратики, как в старинных детских книжках с жизнеописаниями святых: небольшой провинциальный поселок — специализированный санаторий — Ленинград — Париж. Эти «главки» с легкостью меняются местами, наслаиваются одна на другую.


Временный поток разорван. Душа героя в поисках «утраченного времени» балансирует между действительностью и небытием. Он умирает и возникает в другом пространстве, на него накатывает очередной приступ его фантастического и болезненного дара — и мы переносимся в иное измерение. Символом — почти буквальным — такого перетекания во времени и пространстве является обыкновенная бочка с мутной дождевой водой: опустит Иван в нее голову — и возникнет другая реальность, другое время... Временно-пространственные категории здесь не просто монтируются неожиданным образом — они прорастают в сознании Христофорова. В этом сознании и возникает образ опрокинутого мира после смерти, в котором все реалии превращаются в отзвуки, доносимые из-под толщи воды — шестидесятники, милиционеры, гэбэшники, сталинисты, монархисты. Проживая несколько вполне самодостаточных жизней, Христофоров в каждой из них сосредоточенно, до фанатизма, пытается выскользнуть из своего одиночества. В первой из небольших «главок» жизнеописания голос героя за кадром ведет почти лубочную летопись поселка. Известно, что древние летописи составлялись и записывались без знаков препинания, что серьезно затрудняло для исследователей их расшифровку. И повествование Христофорова словно рождено на одном дыхании. Пространство моделируется прежде всего интонационно, а уже затем — в предметной «игрушечности» поселка, его лубочных персонажах, реальных и воображаемых. В этом смысле драка хулигана Сталина с Троцким, возникающая в сознании маленького Ивана, служит неким шифром, кодирующим общую стилистику «главки».


Христофоров — феномен. «Посторонний», обреченный на одиночество, который, однако, находится в постоянном и неустанном поиске адекватности себя — миру. С мучительным усилием вырывается он за пределы «игрушечного» поселка, и тут же оказывается замкнутым в следующий круг. Здесь в спецучреждении за высоким забором обитают и исследуются подопытные экстрасенсы и колдуны, и вся эта аномальная братия находится под неусыпным вниманием энтээровских гэбэшников. Круги расходятся концентрически — и следующий замыкается рамками большого города. Но и это пространство оказывается враждебным герою — его гонят, вылавливают, пытаются убить в соответствии со всеми законами триллера.


Но и символическая эмиграция не становится отдушиной для героя, а превращается лишь в следующий круг его бесконечного странствия. Единение с уличными музыкантами парижской подземки в экстазе доисторической тамтамной музыки — не случайно решено в той же игрушечной, но уже с блеском рекламного глянца стилистике.


Невозможность обретения себя — драма не только рефлексирующего интеллигента, но любого человека, в какой бы роли он ни оказался — пьяницы или номенклатурщика. Оттого важным и необходимым оказывается для Сергея Сельянова фарсовое финальное шествие, в котором идут христофоровы, живые и умершие, а романсовая любовная лирика звучит в маршевой аранжировке...

Малюкова Л. День одиночества // Сеанс. 1991. № 3. 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera