…Фильмов про сталинскую эпоху мы уже предостаточно видели. Но страшно стало мне в первый раз именно на «Ближнем круге». Прежде всего,
Ребенок, только что вышедший из младенческого возраста, ничего не осмысляет.
Он с ужасом обнаруживает: был дом, были папа с мамой, было тепло. Потом их
И действительным сюжетом «Ближнего круга» для меня оказывается история про то, как жена киномеханика Сталина Настя Саншина по дурьей, бабьей, несознательной жалости никак не может выкинуть из сердца дочку репрессированных соседей Катю Губельман: ее все время у Насти отбирают, а она ее опять находит, пока, в конце концов, не уезжает с мужем в эвакуацию, где и происходят последующие трагические события, доводящие Настю до сумасшествия и самоубийства. И остается только записка с просьбой передать Кате Настину теплую кофту.
Так срабатывает здесь пресловутая элементарность. Из сюжетной она оборачивается элементарностью нравственной. Логике (пусть примитивной, но логике) противопоставляется не другая логика, более или менее изощренная, не тезис, не доктрина, а то, что вроде бы находится вне логики. То, что Василий Гроссман в «Жизни и судьбе» назвал «бессмысленным бессилием доброты». ‹…›
В «Ближнем круге» ребенок своим появлением запускает действительный сюжет вещи. Ребенок здесь ничего не воплощает и не символизирует. Он существует как данность, он выявляет своим присутствием мертвенную декоративность мира сталинской империи — не он выходит из сюжета, но его (безуспешно, к счастью) пытается из него изъять Система — изъять как самое элементарное начало. Живые — не символизируют, живые — живут. Прорыв к ребенку оказывается реальным выходом из мертвого сюжета — умершего сюжета — и в фильме, и в действительности. Прорывом из мира абстракций и диалектических парадоксов.
Если хотите, действительные похороны Сталина состоялись не в марте 1953 года на Красной площади, но на экране — в фильме Андрона
Марголит Е. Путешествие из Голливуда в Москву // Искусство кино. 1993. № 1.