Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
«Меня увлекает реальная жизнь»
Марина Разбежкина о себе

Книги и детство

У нас всегда было много книг. Сначала в коммунальной квартире, где мы с мамой и няней занимали одну самую большую комнату, деля её с пианино и несколькими книжными шкафами, потом — в просторной однушке. Мама говорила, что лишилась за свою жизнь нескольких библиотек. Первой — когда её, молодого авиационного инженера, послали «вольнонаёмной» в лагеря под Омском, где уже сидели авиационные конструкторы и где она потеряла первого ребёнка. В России жизнь кочевая, хотя и притворяется оседлой: где-то при переездах были утеряны и другие библиотеки. Мама была из крестьянской семьи, где вряд ли много читали. Книги помогли ей перейти из одного социального круга в другой, где она могла вместе с блестящими новыми технократами разговаривать на равных. Помню, она гордилась, что в шесть лет я писала слово «интеллигент» без ошибок.

Однажды, когда мне было три года, нянька привела меня с прогулки. В комнате было несколько незнакомых мужчин, они рылись в книжках, а потом бросали их на пол. Они раскидывали, нянька выла — она умела выразительно, по-тюремному, страдать — я подбирала и ставила на полку, наводила порядок. Потом маму увели, нянька опять кричала — я и запомнила этот обыск по её воплям. Маму вернули через два дня, книжки к тому времени уже были вытерты сухой тряпкой и стояли на местах. Что это было, я так и не узнала. Но запомнила, что книжки нельзя рвать и бросать, — их надо читать.

В два с половиной года я читала на елке Некрасова «Не ветер бушует над бором». Поэма была длинной, но никому не удавалось стащить меня с табурета, пока не дочитаю до конца. В пять лет я много болела и в бреду орала: «Разворачивайтесь в марше, словесной не место кляузе, тише, товарищи, ваше слово, товарищ маузер!» Не знаю, чего уж там больше было: любви к Маяковскому или боевой ритм стиха так завораживал.

Нянька считала книжки вредными и ругалась с мамой. Некоторым образом нянька спасла меня от ущербной книжной жизни. Мы с ней принимали участие в драках за место в очередях за продуктами и в кино, нас забирали в милицию, однажды мама застукала меня на перекрёстке, где я с вдохновением и речевым разнообразием (спасибо книгам) просила милостыню. Подростком я стала читать много, но осмысленно. Рано взялась за Томаса Манна, потом Фолкнера, из наших любила Чехова и Серебряный век, который потом резко разлюбила, — до сих пор настороженно отношусь к людям, которые путают жизнь и сцену.

В отдельной квартире, куда мы с мамой переехали, места для книг было больше. Но не настолько, чтобы там разместились 8 тысяч томов самого разного содержания. Вызванный для ремонта парень, войдя, сразу объявил: «В библиотеках не работаю», — и исчез. Я тогда начинала собирать литературу по мифологии, решив заняться ею, когда выйду на пенсию. Эти долгосрочные планы так и не осуществились — я уехала из Казани в Москву, взяв с собой лишь малую часть семейной коллекции. Сейчас я читаю только нон-фикшн, письма, дневники — они мне объясняют про жизнь больше, чем их художественные собратья.

У меня есть несколько книг, которые я перечитываю. Это Фёдор Степун «Из писем прапорщика-артиллериста», Роберт Капа «Скрытая перспектива», Гленн Гульд — его избранное в двух томах, Гайто Газданов и Фолкнер, Чехов, Толстой. Совсем не читаю новую художественную литературу, хотя писателей знаю по именам и с некоторыми даже знакома. Меня так увлекает реальная жизнь, что времени на вымысел не остается. Спасибо няньке, с которой мы дрались в очередях.

О приходе в режиссуру

Окончила филологический факультет Казанского университета по узкой специализации — лингвист-русист. Языковое образование помогает заниматься искусством. Потом уехала работать в деревенскую школу — в один из самых дальних районов Татарстана, на берегу Камы. Затем занялась журналистикой. Отец жил в Москве, постоянно звал меня, особенно после того, как мама умерла и я осталась одна. Меня приглашали в московские газеты. Но я предпочла остаться в Татарстане.

Журналистику не любила и не люблю до сих пор. И еще я не любила находиться в коллективе — в каком угодно. И потому перешла на работу по договору — чтобы чувствовать себя самостоятельной и ни от кого не зависеть. А когда началась перестройка, я пришла на Казанскую студию кинохроники — это было в 1989 году — и стала делать неигровое кино.

Меня знали как хорошего журналиста, одного из лучших в республике. И я не чувствовала, что не готова профессионально.

В 1990 году мы — творческие работники — устроили забастовку. Но поскольку юридически не все сделали правильно, уволили нас, а не директора. И после этого я уже не вернулась на студию. Уехала на свой любимый остров Свияжск — на Волге, в 40 километрах от Казани. Потом узнала, что приехала московская комиссия разбираться в нашем деле. В комиссии был режиссер Саша Павлов. Ему показали все мои работы — как негатив, мол, я ни на что не способна. А ему они очень понравились, и он пригласил меня работать в Москву, на свою студию «Современник». В Госкино сразу прошли три мои заявки на документальные фильмы, и я сделала эти фильмы в своем регионе, бывая в Москве наездами. Один из них — «Конец пути» — был приглашен на Амстердамский фестиваль, который считается у документалистов одним из самых престижных. И все закрутилось… А в 97-м году, когда Савва Кулиш запустил свой проект «100 фильмов о Москве», он позвонил мне в Казань и предложил перебраться в Москву, чтобы работать с ним. Вот с этого времени я и живу здесь, но «легализовалась» только в 2002 году.

Я получала громадное удовольствие, работая в неигровом кино, и теперь получаю. Когда пришло время и мне захотелось высказаться в другом жанре, взялась за игровое кино. Так я живу — если мне что-то хочется делать, я это делаю. И так вышло, что я подошла к игровому кино в зрелом возрасте. До этого занималась другими делами — и очень рада, что занималась другими делами. Более того, считаю, мне повезло, что меня в конце 70-х дважды не приняли во ВГИК — я поступала на режиссерский факультет. Сначала на документальное кино, затем на игровое. Если бы поступила, то сегодня наверняка сошла бы с дистанции. Нельзя начинать жить в кино с детства — это безобразие и для кинематографа, и для самого человека. Человек должен прийти в кино созревшим, как бы рассердившимся на эту жизнь. Или полюбившим эту жизнь. Но не щенком. Поэтому считаю, что пришла вовремя как в документальное кино, так и в игровое.

Первый игровой. О фильме «Время жатвы»

Все началось с больницы, куда меня однажды забросила судьба. По вечерам, когда врачи уходили, мы стали устраивать посиделки в нашей палате: одна из нас садилась перед всеми на стул и рассказывала о своей жизни. И вот одна совершенно замечательная бабушка — ее звали Тося — рассказала потрясающую историю о своей любви. Она и стала основой моего фильма. Просто просилась на экран. И когда я поняла, что могу получить деньги на игровое кино, подала заявку в Госкино на 30-минутную короткометражку. Сценарий понравился, и мне выделили 80 тысяч долларов, а затем добавили еще 10. Вот на эти деньги мы и сделали картину.

Понимая, что существую в некоем идеологическом пространстве, не занимаюсь идеологией, меня интересует просто человек как личность в своем частном выборе, одиноком выборе, который существует внутри социального, рядом с социальным, но все-таки пытается существовать автономно. Это моя главная тема в документальном кино. И мне кажется, что здесь одиночество этой семьи перед лицом государства, перед лицом социума есть. И в данном случае это одиночество, к сожалению, заканчивается трагически — уничтожением. Некоторые рецензенты назвали мой фильм антисоветским, антисоциалистическим. Но это же смешно — делать фильм против чего-то — против социализма или против капитализма. Это «против» проговаривается в другой эстетике. Эта история могла произойти в любое время, при любом тоталитарном режиме. Мне были интересны не социальные моменты, а некие метафизические. И мифологические. И они серьезнее любого социального выкрика.

Белостоцкий Г. Марина Разбежкина: «Московская жизнь не дает питания для души» // Культура. 2004. 8—14 июля.

Режиссер Марина Разбежкина о любимых книгах // Wonderzine.com. 2016. 18 октября.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera