Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
«Телец». Нет границ власти
Александр Сокуров о работе над фильмом

Нигде как в России власть не бывает столь устойчиво жестокосердной по отношению к соотечественникам, потому что иной опыт ей просто неведом. И нигде как в России жизнь каждого человека во всех своих проявлениях столь не зависит от власти. И потому нигде как в России проблема власти не является столь глубоко интимной проблемой для абсолютного большинства людей. Почему власть так унижает человека, когда идет ему в руки? Почему делает его таким прискорбно одиозным — и в интеллектуальном, и в нравственном смысле? Почему она почти неизбежно сопряжена с духовной деградацией? Только ли потому, что любой шаг по направлению к владению властью и любой шаг по направлению к возвышению сопряжен с прямым или косвенным насилием, а это всегда выходит за пределы морального выбора?

«Телец» — второй фильм из задуманной тетралогии о людях Власти в XX веке. Предыдущий фильм — «Молох» — был сделан на материале истории другой страны, и эта дистанция, как я теперь понимаю, в каком-то смысле облегчала мою задачу. События, приведшие Россию к трагедии, и события, составившие ее закономерное продолжение, — за рамками нашего сюжета. В центре — автор, сочинитель и главный организатор переворота российской истории в один из самых драматичных моментов своей жизни.

Дом

У этой семьи, у этого человека дома нет. Не только дом потерян для них, но и сама возможность Дома. Я бы даже сказал «по определению». Когда человек обретает много власти, даже если у него был дом, он лишается его. Разумеется, речь идет и о Доме в расширительном смысле — не только о конкретном месте обитания или форме собственности. Речь идет о частной жизни — о праве и возможности человека очертить границы своей частной жизни, по этим границам возвести стены, укрывающие от внешнего мира и защищающие от непрошеных вторжений, посторонних глаз и ушей. Нет границ власти — нет границ и собственного жизненного пространства. Наш герой живет в чужом доме, кем-то выстроенном, кому-то принадлежавшем. Его окружают чужие вещи, он спит на чужих простынях и пьет из чужой посуды... Когда-то по этим паркетам бегали босиком чьито дети, чьи-то женщины резали букеты и расставляли их в эти вазы... Здесь варили варенье на зиму, чистили столовое серебро, подолгу обедали, обсуждали дела, рассуждали о предметах, принимали гостей, музицировали, выясняли отношения... Жили по средствам или на широкую ногу, любили или мучились нелюбовью, болели, умирали и хоронили близких... Но какой бы ни была эта жизнь, она оказалась смятой и раздавленной исторической катастрофой, и тот, кто творил эту катастрофу, — с домочадцами, челядью и охраной поселяется в разоренном гнезде. Я не знаю, ощущал ли он враждебность этого дома, так и не ставшего для него родным кровом. Я думаю, что он испытывал неосознанную зависть к тому, чего был лишен на протяжении долгих лет, — к устоям, укладу, простым ценностям. Его глобальные цели и гигантские амбиции имели значение столь колоссальное, что ему, мне кажется, недосуг было задумываться о зыбкости, неукорененности самих основ своего существования. Всецело поглощенный борьбой за власть (не над страной даже, не над государственным устройством, а над самой Историей), он мог так жить. Но — умирать? Дом уже тогда имел тот самый вид, какой будет иметь, когда станет Домом-музеем.

Двое

Их существование было экстремальным, их взаимоотношения были в высшей степени обыденны. Они прожили друг с другом ту самую обычную жизнь, которая требует от людей будничного терпения — жизнь «день за днем». Без сомнения, это шло от нее. От глубокой любви к нему, от способности принимать участь, не обсуждая ее. Она благородно принимала течение жизни. Их отношения строились на чувстве долга, понимаемом ею буквально — как ежедневное исполнение обязанностей перед человеком, с которым ее связала судьба. И на его умении ценить эти редчайшие качества, позволявшие ему присвоить ей высокое звание «товарища» и «соратника».

Ленин и Сталин

Все в этих людях несопоставимо: не только происхождение, образование, уровень интеллекта, но прежде всего масштаб личности. И масштаб амбиций — в одном случае Власть как средство к достижению цели, в другом — Власть как самоцель. Эта разница глобальна, необозрима: так отличаются друг от друга Деятель и Функционер. В собеседнике для героя не было никаких загадок: Гость — человек из госаппарата, и этого достаточно, чтобы не заблуждаться на его счет. Не для того Ульянов своими руками создал эту машину, чтобы не понимать ее чрезвычайно простого, в сути своей адского механизма. Он знал всю пошлость власти и хорошо понимал одно из главных проявлений этой пошлости: предпочтительность серого перед иными цветами, способность преступать и переступать для того, чтобы двигаться наверх и удерживаться наверху. В Госте не было ни одного из тех феноменальных качеств, которыми обладал герой, но у него было то, чего герой всегда был лишен, — осторожность, неторопливость, умение ждать. Умение жить медленно. Парить над добычей бесконечно долго и непременно дожидаться своего часа. После Буревестников наступает время Стервятников.

Он 

Он и другие. Другие — это в данном случае не жена и не сестра, существование которых рядом для него обычно как воздух. Другие — это посторонние, находящиеся рядом с ним денно и нощно, с надобностью и без, обслуживающие его немногочисленные потребности и охраняющие его безопасность. Шофер, горничная, кухарка, охранники, санитары, доктор. Они, допущенные в самое что ни на есть интимное пространство его существования. Кто-то из них посвоему привязан к больному. Кто-то приставлен, чтобы потихоньку информировать о состоянии вождя, о поведении семьи и вообще обстановке в доме. Кто-то просто выполняет поручения и исполняет обязанности. Все они, безусловно, думают, что когда-нибудь будут рассказывать своим внукам о днях, проведенных рядом с этим человеком, как о чем-то необыкновенном. Никто из них, безусловно, не понимает, что близость к этому человеку и причастность к его трагедии не сулят им в будущем благополучия и, напротив того, будут в дальнейшем служить источником опасности для их жизни. По сути, они соучастники, соглядатаи, свидетели финала первого акта русской революции. Они привыкли к нему, они привыкли к своему положению особой приближенности к выдающемуся человеку. Эта привычка приводит к некоторой фамильярности, или даже грубости, которую они себе позволяют по отношению к нему. Они чувствуют его зависимость от них, и он знает об этом и знает, что они знают. Соблюдаются какие-то ритуалы, но истинного почтения, уважения, деликатности нет. Потому что нет дистанции и нет ничего, что могло бы эту дистанцию заменить, — выучки, страха или, скажем, внутреннего благородства, которое диктовало бы верность тона. Они становятся частью того ада, которым в последние годы стала для него жизнь. Он жил очень быстро. Торопил, подгонял, подхлестывал — собственную мысль, воплощение своих идей, страну, которую взялся переустроить по своему разумению, ход мировой истории. Пытался успеть свершить то, что успеть не в человеческих силах. Идея постепенности, длительности естественного хода вещей была для него неприемлема. Революция была у него в крови, и так же, как любая революция, он сам был обречен. Болезнь неожиданно остановила этот убийственный для человеческого организма марафон. И время, еще отпущенное ему, потеряло для него смысл. Он ушел из жизни, потому что к этому моменту он ее уже всю прожил. Не потому, что болел, а потому, что жизнь кончилась. Для меня если нет финала, то произведения нет, оно не состоялось. Произведение создается ради финала. Для того, чтобы прийти к чему-то, что уводит автора, героя, зрителя за пределы конкретного содержания — всегда недостаточного по отношению к пространству возможных смыслов. Чтобы прийти к финалу, нужно прожить какое-то время, не снять картину, а прожить ее. Финал не придумывается, он рождается совокупными художественными усилиями, а также пластической и эмоциональной сутью фильма. И той жизнью, которой фильм живет в каждом из участников группы. Финал также зависит от того, как сложились и сложились ли твои отношения с героем. Если ты в борьбе за истину ожесточен и самоуверен, если навязываешь герою свое понимание вещей и ведешь с ним войну, то, одерживая победу, неизбежно проигрываешь произведение. Я не воевал с моим героем, не судил его, я пытался, насколько возможно, войти в его положение и — со всем пониманием им содеянного — все же сожалел о его участи. Мне хотелось оставить героя наедине с самим собой и с тем, что ему открывается. Мы можем лишь предполагать или догадываться, что именно. Но ведь финал — это не развязка, и не разгадка тайны. Это, если фильм получился, сама тайна и есть.

«Телец». О работе над фильмом [Запись Любови Аркус] // Сокуров. Части речи. Кн. 3. СПб.: Мастерская «Сеанс», 2011.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera