Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Мерцающая аритмия
Майя Туровская о фильме «Дни затмения»

Знакомство с фильмом Александра Сокурова «Дни затмения» было для меня подобным солнечному удару. При этом факт экранизации повести братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света» отложился лишь где-то на периферии сознания. ‹…›

Моя короткая заметка в «Культуре» — тогда (31 января 1989 года) еще «Советской культуре» — сохранила след этого потрясения. «Желтое марево зноя, заливающего экран и растворяющего пространство и время (работа оператора С. Юриздицкого виртуозна), здесь нечто большее, чем погода: обстоятельство места, времени и образа действия, по-ученому — хронотоп фильма. Древняя земля Востока, с одной стороны, скудеет (на лицах пациентов следы вырождения), с другой — поглощает пришельцев и их цивилизацию, приобщая к своей древности. Пространство растягивает и комкает время. Приведу простой пример: я никогда не видела, чтобы так снята была эмблематика нашего времени, засоряющая ландшафт. Бетонная звездища, воздвигнутая каким-то честолюбивым начальником и иссеченная песками, уже прошлое; древнее изваяние и сфинкс для будущих поколений. И даже утлая сварная звезда и неизвестно чей бюст выглядят как останки несостоявшегося завоевания. И тут же пыльные и невзрачные будни центра, в лучшем случае районного, — скрещение времен, культур, укладов. Для меня фильм об этом, для других, может быть, о другом... Кадр старухи, творящей вековечный намаз под классическую музыку из репродуктора на уродливой бетонной плите какого-то недостроенного объекта, на глазах становящегося руиной, молекула смысла картины, как все фильмы Сокурова, сложносочиненного, говорящего о важном и сделанного мастерской рукой».

Когда — спустя почти два десятилетия — у меня возникла необходимость заново пересмотреть фильм, с ней появилась и нужда заглянуть в «первоисточник». Уже начальные строки «рукописи, найденной при странных обстоятельствах», соединили киноленту Сокурова с повестью Стругацких пунктиром совпадения — несовпадения. «…Белый июльский зной, небывалый за последние два столетия, затопил город... Надвигалась послеполуденная маета — недалекий теперь уже час, когда...» и проч. Зной, затопивший экран, — и отсюда, и нет. Действие книги происходит в Ленинграде, среди интеллектуалов той породы, которую именовали «физиками» («Что-то физики в почете, / Что-то лирики в загоне…»), — фильм же переносит нас в Среднюю Азию, на далекую периферию империи, куда молодого врача Диму Малянова (всего лишь однофамильца рассказчика из повести) «распределили» из Ленинграда и где жара — климатическое обстоятельство, а не внезапная природная аномалия. ‹…›

Этническая и социокультурная мозаика лиц, вещей, укладов на экране кажется тем более случайной, что в фильме нет знакомых и даже просто актерских лиц — не «кастинг», а «население», соединение жанра с полудокументальной «натурой». Киногения фильма — между сверхобщими и сверхкрупными планами (сэндвич, от которого откусывает Малянов, его глаз, клавиши машинки) — несет следы обострения приема; нынче Сокуров столь демонстративно не снимает. Но это же и зримый пунктир литературного «исходника». <…> Недавний студент Дима Малянов, корпящий в трусах над пишмашинкой и не обремененный семейством, — не более чем тезка персонажа повести. Ломкие линии фабулы можно узнать в превращенном виде, но сквозь них проступают новые смыслы. <…>

[Вынос] Смыслы проступают, мерцают один сквозь другой в зыбкой многослойности фильма.

Двигаясь по следам экранизации, все время ощущаешь мощное воздействие на создателей фильма контекста — времени иссякания Перестройки и приближения конца империи. В числителе «Дней затмения» приоритет науки уступает место тяге к вере. <…> сквозь фабулу сверхъестественного проступают зримые черты недавнего вполне реального и подвергнутого рефлексии прошлого. Именно зримые, изобразительные.

Пусть Снеговой покончил с собой по мотивам неких внеземных вмешательств. Но ленинский декор свидетельствует о революционном прошлом, а обыск (хоть и понятный в жилище самоубийцы, да еще и сотрудника военного объекта) напоминает о сталинских репрессиях. Пусть Губарь думает, что отстреливается от неведомых супостатов. Но облава на человека отсылает воображение в сторону ГУЛАГа, а мгновенный венчик из провода напоминает затягивающуюся петлю. Пусть Малянова приводит к другу метафизическое отчаяние; пусть пролом в стене и потекшие предметы а la Дали — очередной удар Неведомого. Но книга с портретами Гитлера и Муссолини, которую Малянов листает на фоне советской духоподъемной речи из репродуктора с характерным для послесталинских лидеров фрикативным «г», — частичка летописи геноцидов XX века. Смыслы проступают, мерцают один сквозь другой в зыбкой многослойности фильма. <…>

Под конец режиссер прибегает к обманке. Когда друзья едут в утлом вагончике в порт, на минуту кажется, что это Малянов решил покинуть места своих борений, дезертировать, — а Саша провожает его. Но плоский Каспий уносит на поиски обетованного крымского Черноморья татарина — Дима же остается, как истинный герой, на неприютном берегу.

Туровская М. Дни затмения, или Мерцающая аритмия // Сокуров. Части речи. Кн. 3. СПб.: Мастерская «Сеанс», 2011.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera