Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Поделиться
«Просто жизнь»
«Сеансу» отвечают

Елена Грачева: Обаяние героини неотразимо, что она ни делает: читает ли газетные объявления о знакомствах, гуляет ли под зонтиком, поет ли, рассказывает ли о мужиках, рубит ли капусту или пляшет. Иногда получается смешно, иногда — как в сцене финального танца — жутковато (сразу вспоминается финал «Беловых»). Но никакая фактура на самотек не пущена: это именно что режиссерское кино. С совершенно безупречно монтажным ритмом, выстроенным твердой рукой. С внятной мыслью, с выразительным черно-белым изображением (оператору Ирине Уральской — отдельное спасибо). Получается эссе на тему о русской женщине, русской провинции и вечном ожидании любви. Такая «Россия, Лета, Лорелея»… И, кажется, здесь найдено точное определение тому, как живет русский человек: залихватское одиночество.

Александр Дерябин: Жизнь, как известно, сюжета не имеет. Просто жизнь — тем более. Поэтому Марина Разбежкина, тяготеющая к бессюжетным, эссеистически-созерцательным формам, и не пыталась втиснуть фильм в рамки какой-то складной фабулы. Как мне кажется, основной режиссерской задачей было «тестирование» советской киноэстетики 1960–1970-х на жизнестойкость; своего рода вызывание «духов». По этой причине «простой человек» с его «простой жизнью» стал в фильме некоторым лабораторным объектом интеллектуального исследования: что такое «советскость»? Какие формы она сегодня приобретает? В чем смысл российской и советской истории? Как с ней связано одиночество героини? Видимо, оценить результаты этих исследований в полной мере сможет только культуролог, мне же главным достоинством фильма представляется его изобразительный ряд. Оператор Ирина Уральская воплотила режиссерские намерения с исключительной тонкостью и пластичностью. Вот проход героини по раскисшей дороге: плотное, как ватный халат, небо, колючие порывы ветра, редкий осенний дождь, и — женская фигурка с нелепым сломанным зонтиком. Героиня просто идет, просто зябнет, и в этом — вся ее простая грустная жизнь, не имеющая ни сюжета, ни смысла.

Виталий Манский: Один из лучших фильмов периода перехода документального кино в «реальность». Здесь все постановочно, но в постановке присутствуют неподдельность и ненарочитая естественность. И это на 35 мм, со звуком, светом. Никакой цифры. Полагаю, что, в первую очередь, это достижение можно объяснить тем, как легко и естественно героиня чувствует себя перед камерой. А это прежде всего заслуга режиссера. Наиболее показательным является эпизод долгого прохода героини — против ветра и под зонтом. Не думаю, что кто-либо из сельских жителей в повседневной жизни позволил бы себе подобную ерунду — прогуливаться в недобрую погоду, вооружившись зонтиком. Но кинематографический образ женщины, сопротивляющейся всему, что ее окружает, получился ярким и убедительным. ‹…›

Алексей Востриков: Достоинства фильма очевидны. Спокойный, не агрессивный, но и не заторможенный драйв. Точность в деталях, причем деталька к детальке вкусные и разные, стыки аккуратные, ничего не топорщится. Фильм для зрителя — удобен, понятен, даже комфортен. All included: ракурсы, монтаж, звук, цвет (т. е. его незаметное отсутствие), портрет, пейзаж, — все работает во взаимодействии. Образ — есть. Если это считать искомым результатом — то он достигнут по-режиссерски очень умело. И на этом можно было бы остановиться. И все-таки: недостатки в остатке. В титрах написано: «В роли Шуры Алексеевой — Шура Алексеева». И это правильно. Потому что никто не убедит меня, что все эти красоты речи и изящества движений героиня выдает просто так; конечно же, она именно играет саму себя. Она интересничает — потому что поняла, чем она интересна. И кажется, что интересна (а точнее, любопытна) она именно своей оригинальностью, чудаковатостью, милой придурью на среднерусском пленэре. До характера не дотягивает; характер не может висеть в безвоздушном пространстве, без истории, без соседей, без родни. Читает Шура гороскопы по газете — а кто газету-то принес? Кто там за забором живет? Кто на тракторе разъезжает? И танцует Шура уж очень привычно — по молодости в кружок ходила? или в клубе на танцах практиковала, кавалеров перебирала? Нет ответа. Характер и судьба остались в наметках, явлена нам доля-долюшка женская одинокая. Впрочем, явлена цельно и выразительно (см. о достоинствах выше).

Сергей Лозница: Прелестно. Каморка весовой. Портрет женщины. Рядом на стенке какие-то зайчики. Сразу представляю себе тазик на полу и прибор в тазике. Так снимали в 60-е, разукрашивая кадры всякими штучками. Женщина читает газету. Для нас. Она играет. Для нас. Танцует. Тоже для нас. А, ну понятно, это же кино. Я уже не помню, были ли там цветочки. Кажется, да… Этот стиль рухнул. Отголоски романтизма удаляются с эхом эпохи.

Феликс Якубсон: Этот документальный фильм в хорошем смысле слова сыгран. В картине нет ничего лишнего, случайного, все продумано до мелочей, как в хорошем игровом кинематографе. Авторы хорошо понимают, что они делают. Об этом свидетельствует и титр: «В роли Шуры Алексеевой Шура Алексеева». О чем этот фильм? О вечном. О том, как человек нуждается в любви другого и как боится ее. О том как, не сумев найти свою половину, ищет утешения в повседневных делах и счастлив, если у него есть силы «просто жить». Незатейливую историю кладовщицы, принимающей корма на ферме и размышляющей над тем, как обрести верного и любящего спутника жизни, авторы неординарным формальным решением доводят до уровня художественного текста.

Лев Карахан: Похоже, не только дух, но и плоть дышит, где хочет. А Шура Алексеева, убитая крестьян- ской жизнью и уже давно впавшая в бесконечную женскую старость, которая начинается в деревне сразу после молодости и длится и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят, именно хочет. И как только это становится очевидным — не в сценах, где героиня разбирается в брачных объявлениях, а поверх всякой конкретики, в живой эманации пола. Шура становится женщиной, к которой как к женщине и относишься. И ничто уже не может помешать этому — ни глубокие, как говорят косметологи, носогубные складки, ни поганый дощатый сортир, в который Шура ходит по нужде. Образы окончательной деградации русской деревни, которые с привычным воодушевлением творит режиссер Разбежкина, не отвлекают от неожиданно родившегося главного и заветного: «Плодитесь и размножайтесь». Мало в мировом кино есть сцен, которые могли бы сравниться по своему нескрываемому эротизму с финалом фильма, в котором Шура, одетая с головы до ног в теплые истертые одежки, разлеглась на возке с сеном и едет, пощипывая травинки и бросая их в воздух с завораживающим женским легкомыслием.

Глеб Борисов: Подобно тому, как в художественном «Времени жатвы» ощущался весь «документальный багаж» Марины Разбежкиной, так от «Просто жизни» веет тягой к большому кино. Камера тут постоянно впадает в совершеннейший лиризм: так и видится, как режиссер выпихивала свою героиню — мудрую разбитную тетку — плестись с нелепым зонтиком под порывами ветра. Так что вопреки названию это не «просто жизнь», это именно что кино.

Петр Багров: Изобразительное решение фильма (оператор Ирина Уральская в очередной раз проявила себя прекрасным стилизатором) явно тяготеет к ленинградской документальной школе 60-х — 70-х годов, что идет вразрез с основными принципами этой школы, которой противопоказаны любая стилизация и игра. Между тем, фильм Марины Разбежкиной — безусловно, игровое кино. Не просто постановочное, а именно игровое. Разбежкина и сама не скрывает этого, в титрах сказано: «В роли Шуры Алексеевой — Шура Алексеева». Прямо как Марфа Лапкина в «Генеральной линии» Эйзен-штейна. Откровенно и с удовольствием лицедействующая героиня фильма — безусловно, находка режиссера. Но заглавие «Просто жизнь» волей-неволей обязывает к каким-то обобщениям: о деревне, о пресловутом «постсоветском пространстве», о долюшке женской, наконец. И эта установка на простоту вступает в противоречие с лицедейством, игрой, стилизацией. Но если не задумываться обо всем этом, смотреть картину приятно. У Разбежкиной хорошее чувство ритма — музыкального и кинематографического. А это в последнее время встречается не часто.

Алексей Гусев: Возможно, надо бы умилиться, увидев в кадре такого живого, жизнестойкого, интересного, фактурного человека. У меня — не получилось. В неукротимой душевной резвости героини, самозабвенно вытанцовывающей танго на досках проходной или отпускающей прелестные комментарии по поводу брачных объявлений в газете, мне видится не столько обескураживающая искренность, сколько юродство с хитрецой, неистребимое в женщинах русских селений. Так иные документалисты или этнографы, забредя в глухомань и разговорив ее обитательниц на какую-нибудь чудесную побасенку, чувствуют себя пионерами на Клондайке. И не подозревают, что их собеседницы давно внесены в ведомости местного районного ДК (графа «фольклорные бабки»), а частушки и словечки, которые «рождались» с такой самобытной внезапностью, тщательно отобраны и отшлифованы до эстрадного блеска. Готовность, с которой героиня Разбежкиной являет себя перед камерой в самом нелепом и трогательном виде, — свойство глубоко национальное. В этом лукавстве нет холодного, расчетливого желания обдурить или насмеяться над заезжими столичными гостями; здесь — вековечный защитный механизм русского народа. Покажись таким, каким тебя хотят видеть, разыграй чудика, неведому зверушку, выйди к гостям дорогим с хлебом-солью и душой нараспашку — и тебя не обидят, не тронут. Эта логика вживлена в наш генетический код, ничего личного. Можно проникнуть в душу человека замкнутого, разбередить его сокровенные раны, — но как преодолеть этот мощный встречный поток откровенности и добраться до его истока? А никак. Оглушит, снесет, покорит. Так ничего и не поймешь — даже того, что так ничего и не понял.

Василий Корецкий: Ну да, просто жизнь: «достойная бедность», самоуважение, ирония, железная воля к жизни. Национальный характер? Может, и так. Но Разбежкина не провоцирует нас на выводы, что очень приятно. Будь фактура побогаче и поэкзотичнее, из этих наблюдений за жизнью на земле вышло бы кино не менее насыщенное, чем фильмы Криса Маркера (для меня — эталон авторской, эссеистической документалистики). Но и в этой капусте, заборах, сене есть какое-то очарование простоты. Хотя, конечно, сколько раз мы все это уже видели. И сколько раз нас убеждали, что в деревне живут не потерпевшие от властей, не жертвы роковых обстоятельств, а достойнейшие люди.

Антон Мазуров: Русская женщина взвешивает трактора с прицепами. Интонация Марины Разбежкиной узнаваема уже по звуку начальных титров. Мы слышим женский голос. И увидим женскую историю. Познакомимся с женщиной. И ничего о ней не поймем. Но оторваться от этого месседжа о русской женской судьбе и душе не сможем. Зато поймем, что «драма» — слово женского рода. И что драма эта у Разбежкиной всегда какая-то светлая, как бы грустно ни было. Правда, назвать «Просто жизнь» документальным или неигровым кинематографом как-то язык не поворачивается. Что это, если не загадочная режиссерская игра?

Сеансу отвечают: Просто жизнь // Сеанс. 2007. № 31.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera