Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Время битвы, бремя жатвы, знамя смерти
«Время жатвы». О точке зрения в фильме

В одной послевоенной деревне комбайнерша Тося победила в соцсоревновании и получила переходящее Красное Знамя. Мыши проели в нем дырку. И теперь Тося должна каждый год становиться лучшей комбайнершей, чтобы о мышиной диверсии никто не узнал. Эту историю рассказала режиссеру Марине Разбежкиной случайная знакомая бабушка. Что и говорить — отличную историю, репрезентативнее некуда: и смех, и грех, и страх. Фильм сначала, видимо, предполагался про смех, но по дороге передумалось — поэтому получился и про грех, и про страх, и про все-все-все. Не один фильм, а несколько — два, три, много.

Первый фильм берет свое начало от старых фотографий — с их мистическим напряжением и церемониальной торжественностью. Люди приходят, надев свои лучшие пиджаки и платочки, оставив дома всю житейскую дребедень, приготовив самое серьезное выражение лица — и застывают в нем, пока фотограф не разрешает им снова дышать. А когда этой жизни приходит время умереть, нам на память от нее остаются вот эти лица — отрешенные, обреченные, потусторонние, истонченные до эфемерного слоя серебра на пленке и одновременно вмещающие всю судьбу. У героев Разбежкиной лица именно такие. По ним все видно, они точнее и больше любых слов. Этот фильм-фотоальбом, когда последовательность снимков складывается в жизнь, и есть самый лучший в картине — аскетичный и мощный.

Следующий фильм начинается, когда победительницу соцсоревнования снимает приезжий фотограф, а в кадр все норовит влезть дед, сидящий на лавке. Фотограф злится: не твоя очередь, не лезь, хочешь поперед всех в рай попасть? Рай и есть. Небо накрывает Землю, и Солнце (мама говорит, что на него нельзя ссать — Оно рассердится) освещает первозданные и вечные Овраг, Поле, Ручей, Дорогу, Древо. Перволюди населяют этот Эдем: Я, Мать, Отец, Брат. Рядом с ними первозвери: Гусыня, Коза, Мышь, Кошка. И Комбайн. И Мечта об Отрезе Ситца. Стужа и зной, день и ночь сосуществуют, не переходя друг в друга. Это время мифа и анекдота: сейчас и всегда. Люди живут в единственно присущем им возрасте, читая одну и ту же книгу, катая одну и ту же машинку, изнашивая все те же несносимые рубахи, допивая все ту же непересыхающую бутыль самогона. Но где-то далеко, в окружающем Хаосе, уже определена их Судьба. И на бежевой начальственной «Победе» является шагреневое Знамя, чтобы уничтожить этот чувашский Эдем, залить его кровью, ибо сказано: «‹…› пусти серп твой и пожни, потому что пришло время жатвы; ибо жатва на земле созрела» (Откр.; 14, 15). За 65 минут зритель проходит путь от Бытия к Апокалипсису. И дальше — к сумеркам богов. Языческих ли, христианских — они все умирают, потому что бессильны чем-нибудь помочь.

Этот фильм тоже хорош. Жалко только: чересчур он глобальный и потому разреженный, холодный, пустоватый; лишенный бренных, но милых сердцу подробностей. Самое обидное, что Разбежкина, опытный режиссер-документалист, видеть умеет, все подмечает — и нам дает разглядеть: избу, оставленную своими жителями, помнящую их. Гусыню, которая пьет воду из плошки, дребезжа клювом. Драный комбайн, ковыряющий поле с надрывным скрежетом. Об актерах и говорить нечего: профессиональная актриса Людмила Моторная и деревенский портной, спортсмен-ампутант, Вячеслав Батраков что бы ни делали — глаз не оторвать. Во «Времени жатвы» все увиденное — значимо и достоверно. Но режиссер смотрит-смотрит да и спохватывается: надо ведь дальше придуманный сюжет двигать. И сразу вся органика улетучивается и начинается патетическая многозначительность.

Традиционно бытовой анекдот рассчитан, по-хорошему, на короткий метр. Сюжет умаляется до фабулы и разрешается сентенцией. Люди и предметы дематериализуются, и чем более они символичны, тем менее вещны. Разбежкина же идет ровно в противоход: она очеловечивает идеи и овеществляет символы. Отсюда образы — «весомые, грубые, зримые»: человек, обрубленный войной; кровавое знамя марксизма-сталинизма, несущее смерть; черная кошка и белая лошадь, предвещающие беду, — и т. д. И даже центральный фабульный мотив является реализацией метафоры, простонародного пустословия: «Куда делось? — Мыши съели!» Дальше — больше. Режиссер начинает колебаться: не маловато ли для картины одной безмолвной поэзии? И наращивает объем до полного метра, заставляя символическую конструкцию оборотиться «историко-психологическим» романом.

За кадром звучит голос: оказывается, все это — чьи-то детские воспоминания. Но этому голосу-герою, поначалу так напоминающему «Монолог. Частные хроники» Виталия Манского, не позавидуешь: воспоминания ему автор придумал какие-то чересчур концептуальные. Анекдот, притча, миф могут обойтись без быта, но роман/воспоминание из одних символов не построишь. Хочется поподробнее. Если коза — любимая кормилица, то почему ее никак не зовут? И почему ребенок не пасет ее, привязывая к колышку там, где погуще трава; и не разыскивает (ревя от страха, что выпорют), когда она отвяжется; и не ведет ее вечером домой, таща за веревку или, наоборот, погоняя хворостиной? Где пруд, в котором плавает любимая гусыня (тоже безымянная) — а в нем ведь, наверное, можно было купаться и ловить пескарей? А где другие жители? Где соседские мальчишки, друзья или враги? Где вся деревенская живность — неужели там водятся только хтонические мыши и инфернальная кошка? И даже пресловутое знамя — как это мальчишка ни разу не рассмотрел вблизи, не пощупал то, с чем мать убивается каждый вечер? Ничего-то этот странный ребенок не помнит. Зато почему-то знает, что такое соцсоревнование и переходящее знамя, и, похоже, про ужасы тоталитаризма тоже догадывается. У этого «психологического» фильма — самая непонятная точка зрения. Кто вместо родной деревни видит лишь лебешевские блики, рерберговский ветер и ильенковский геометрический пейзаж? Кто вместо обычных звуков слышит «щемящее» лирическое фортепиано? Кто любуется маленькими живописными ножками, болтающимися в ручье? Уж наверно, не мальчик. Тогда почему же именно он все это рассказывает?

Чем подробнее пытается Разбежкина развернуть свою притчу, тем очевидней становится, что режиссер никак не может определиться с типом достоверности. Апофеозом несведения разных способов повествования становится финал — эпилог, когда анекдот, с таким усилием превращенный в «повесть из жизни», укрупняется до масштабов судеб страны и поколений. Все тот же голос рассказывает, что мать, как безумная, от зари до зари пахала, а по ночам штопала знамя; что отец не вынес этой жизни без любви и умер; что брата убили в какой-то пьяной драке, а сам он погиб где-то в Афгане… Дожать надо зрителя, дожать; вдруг кто-то еще не понял, что наша цивилизация — зло; не почувствовал себя виноватым за все, что он увидел? Голос звучит, а мы видим комнату, из которой чужие люди выбрасывают железную кровать, деревянную машинку, полуразвалившийся сундук с наклеенными на крышку фотографиями. А все это — для ради «художественного раскрытия языческой природы тоталитарного мифа на стыке игрового и неигрового кино». А как хорошо все начиналось: комбайнерша Тося победила в соцсоревновании и получила переходящее Красное Знамя, а его съели мыши, и стала она каждый год выигрывать это соцсоревнование… Отличнейшая история. Отличная!

Грачева Е., Востриков А. Время битвы, бремя жатвы, знамя смерти // Сеанс. 2004. № 21–22.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera