Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Детали портрета
Альберт Гендельштейн о Пудовкине в 1920-е

Говорят, что после смерти человека прежде всего забываешь его голос — он стирается, как с магнитной пленки.

С Пудовкиным я был знаком с 1922 года; двадцать лет прошло после его смерти, но его голос я помню до мельчайших интонаций. Помню, как Всеволод Илларионович «кипятился», как рассказывал о сокровенном, как объяснял актерам и даже «типажам», что он, этот «типаж», должен делать в кадре. Меня, своего ученика и помощника, Всеволод Илларионович в шутку называл «змеенышем» и не обижался, когда я его в ответ называл «папа змея». Он нарисовал целую серию «Жизнь и приключения змееныша». Это был не только большой художник, но и многообразный в своих проявлениях человек — веселый, увлекающийся, во всем талантливый.

В 1928 году на студии «Межрабпомфильм» снималась картина по пьесе Л. Н. Толстого «Живой труп». Пудовкин исполнял роль Федора Протасова. Картина снималась быстро. Все были в «настрое», довольны друг другом и отснятым материалом, и вдруг… срыв. Никак не «шла» сцена, в которой Федя Протасов покушается на самоубийство. Отбрасывался вариант за вариантом, прекращались съемки, частые паузы утомляли и артистов (цыганку Машу играла грузинская красавица Ната Вачнадзе), и режиссера Федора Оцепа, и оператора Анатолия Головню… Осветителей и рабочих на площадке все чаще отсылали курить… Спрятавшись за декорацию, Пудовкин колотил по ней кулаком и шипел одно слово: «Черт, черт…» У него вообще была привычка в трудные минуты съемок уйти на короткое время за декорацию, чтобы, вернувшись, начать работу. Наконец, измученные и злые, режиссер и актеры решили прекратить съемку и перенести ее на завтра…

Я жил тогда в Ветошном переулке — теперь проезде Сапунова. Этот переулок был как бы кулисами ГУМа и Красной площади. Кремлевские куранты исправно отбивали четверти и часы, и их мощные удары как бы катились по булыжнику Красной площади и застревали в нашем Ветошном.

Итак, едва часы на Спасской башне пробили два удара, снизу раздался приглушенный голос Пудовкина: «Змееныш, ты не спишь? Я тебя не разбудил?» Всеволод Илларионович любил бродить по ночам. Мы с мамой привыкли к неожиданным посещениям и не удивились на этот раз, тем более что утренняя неудача грызла каждого из нашей съемочной группы, мешала заснуть. Я выглянул в окно и пригласил Пудовкина подняться.

— Ты читал «Бесы» Достоевского? — поблескивая глазами, спросил Пудовкин.

— Конечно, — ответил я и подошел к книжной полке.

— Не надо, — остановил меня Пудовкин и продолжал: — Том седьмой, издание 1895 года, страница шестьсот один, седьмая строка снизу — самоубийство Кириллова…

Всеволод Илларионович обладал феноменальной памятью. Стоило ему прочитать страницу, и она буквально фотографически отпечатывалась в его мозгу. Пудовкин прикрыл глаза и начал цитировать: «У противоположной окнам стены, вправо от двери, стоял шкаф. С правой стороны этого шкафа, в углу, образованном стеною и шкафом, стоял Кириллов, и стоял ужасно странно — неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось, желая весь стушеваться и спрятаться. По всем признакам он прятался». Пудовкин медленно поднялся с тахты, подошел к шкафу. Он стоял так, как написано у Достоевского: неподвижно, вытянувшись, протянув руки по швам, приподняв голову и плотно прижавшись затылком к стене, в самом углу, казалось, желая стушеваться и спрятаться. Из-за шкафа, из темноты раздался его страшный крик: «Сейчас, сейчас, сейчас!»

Сцена была сыграна, а Пудовкин все продолжал стоять. И вдруг будничным голосом он сказал:

— Ну как? Ключ к Толстому оказался у Достоевского!

Утром сцена, в которой Федор Протасов пытается покончить с собой, была сыграна перед кинокамерой.

— Поклянись страшной клятвой: «Пусть я жабу съем, если разболтаю», — прошипел мне на ухо свою любимую присказку Всеволод Илларионович.

— Пусть я жабу съем, если разболтаю! — таким же шепотом ответил я.

— Я тебе никогда не говорил, что мечтаю сделать фильм о Бетховене? Слепая красавица, обреченная не видеть своей красоты, и глухой композитор, который никогда не услышит своей музыки. Когда на экране появится Бетховен, воцарится кристальная тишина. Не слышны инструменты оркестра, не слышны разговоры людей, шумы улиц, все, как в немом кино. Но, когда он пишет музыку, он все слышит, понимаешь, слышит — только он один, и тут во всю мощь звучит оркестр, быстро пишутся на линейках партитурной бумаги ноты. Но вот Бетховен отложил перо, перестал писать — и снова мертвая тишина вокруг него. Послушай сцену свидания. Она стоит на солнечной стороне узкой улицы, всего с десяток шагов от него, но ему кажется, что он никогда до нее не дойдет. Он идет к ней через ветер, через огонь. Все больше препятствий на его пути к ней — вздымаются волны, солдаты алебардами закрывают ему путь, кони рыцарей встают на дыбы, а он идет к ней. Понимаешь, все это будет снято замедленно, рапидом. ‹…›

Летом 1927 года ленинградцы перестали удивляться ружейной и пулеметной стрельбе, привыкли к гулу орудий и крикам «ура!». Они не удивлялись тому, что на лестнице Биржи по ночам буржуазия в котелках и визитках уплетала бутерброды, с криком «ура!» по Дворцовой площади бежали юнкера, а перепоясанные пулеметными лентами матросы заходили в кафе и, оставив гардеробщику винтовки, мирно пили чай. В то лето город захватило кино, чтобы своим волшебством восстановить дни и ночи октября 1917 года. Готовились два фильмовых боевика — «Октябрь» С. Эйзенштейна и «Конец Санкт-Петербурга» В. Пудовкина. Два гиганта кинематографа Сергей Эйзенштейн и Всеволод Пудовкин снимали юбилейные ленты к десятой годовщине Октябрьской революции. Мастера торопились, времени было в обрез, съемки шли и днем, и на рассвете, и ночью. И часто случалось, что на том историческом месте, где вчера снимал Пудовкин, через день, а иногда и назавтра снимал Эйзенштейн.

Бывало и так. Сияющий от радости Всеволод Илларионович звал Анатолия Головню и, повторяя, как заклинание, «Нашел! Нашел!», показывал найденную «точку». А флегматичный Анатолий Дмитриевич молча опускал палец вниз и так же молча показывал следы от острых ножек штатива Эдуарда Тиссэ. Темпераментный, вечно кипящий Всеволод Илларионович чертыхался и убегал с «точки». Бывало и наоборот. Пудовкин заканчивал ночную съемку Биржи, а на извозчике с легкой бамбуковой тросточкой в руке, как бы случайно, подъезжал Тиссэ взглянуть на место, где назавтра группе «Октябрь» предстояла съемка. Конечно, не подумайте, что замыслы были сходны: совпадали исторические места. Радостно было видеть творческое соревнование этих мастеров…

Гендельштейн А. Детали портрета // Советский экран. 1973. № 4.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera