Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Кино: Морфий
Поделиться
Отворим кровь
«Сеансу» отвечают ...

Лариса Малюкова: Отчаявшись из фильма в фильм доказывать и убеждать зрителя в том, что коллективное и индивидуальное саморазрушение — нескончаемый факт большой русской «биографии», — Алексей Балабанов переходит к сильнодействующим средствам. В давности доктора в трудных случаях прибегали к кровопусканию. Пусть психоанализом занимаются за бугром. Мы — инженеры русских душ — отворим кровь неисправимым зажравшимся пациентам. Пускай подавятся своим попкорном, когда прямо с экрана мы сделаем им трахеотомию. Может, исполнится древнее указание: кровь станет водой, питающей дерево? Жаль только, дремучий антисемитизм сильно мешает просвещать аудиторию...

Василий Степанов: Сонный, неправдоподобный и красивый, словно старый семейный фотоальбом, — к ним у Балабанова еще с «Брата» страсть — «Морфий» соприроден собственному названию. Фильм представляет собой полнокровный отчет о действии сильного обезболевающего и доводит зрителя до полной бесчувственности. По-бертоновски красочный гиньоль «Морфия», сладковато-тошнотворная его эротика, отсутствие стройности в изложении (вместо сюжета — череда муторных дней, сценки из жизни провинциального врача) делают сопереживание главным героям фактически невозможным. Тем удивительней, что спустя пару недель после первого просмотра мысли о фильме из головы не только не выветриваются, а, наоборот, становятся почти навязчивыми. Так что хочется проверить себя повторным сеансом. Это, наверно, и есть зависимость.

Станислав Зельвенский: Образцовый Балабанов: снова комикс, снова герои-функции, снова распад как единственный сюжет. Но, кажется, всем уже откровенно наплевать — режиссеру в первую очередь. В стилизованных интерьерах движутся маски — потом все умирают, красиво, скучно. Такой «Трофимъ», зачем-то растянутый на два часа. «Морфий» неприятный, но не будоражаще-неприятный, а вот просто так: сидишь и смотришь, как человек тихо стонет, но его не жалко — с чего бы? — и очень хочется уйти.

Авдотья Смирнова: За последние два года Балабанов снял, кажется, два самых сильных своих фильма: «Груз-200» и «Морфий». Последний, на мой взгляд, даже сильней «Груза» по пониманию природы кино, по тому, как передано ощущение того, что пережила Россия в начале прошлого века. Я убеждена, что последними картинами Балабанов закрепил за собой право называться крупнейшим русским режиссером и одним из самых крупных режиссеров Европы. То, что Европа еще этого не поняла, — ее личное дело. Потом будет стыдно и жаль, что она его пропустила.

Антон Долин: Мощное кино, довольно точно соответствующее литературному первоисточнику. Виртуозная камера, блестящий монтаж, потрясающие актеры — особенно Панин и Дапкунайте. К сожалению, как компьютерный вирус, все впечатление губит пара антисемитских ремарок, вроде бы случайных и неважных (как «я евреев как-то не очень» из «Брата», где и евреев-то никаких не было!). Дело даже не в том, что антисемитизм — это стыдно и противно, тем более для серьезного художника, каковым, без сомнения, Балабанов является. Просто параноидальная мания «евреи-во-всем-виноваты» моментально лишает смысла сюжет о том, как талантливый русский человек в один прекрасный день взял и погубил сам себя, без особой причины и по собственной воле.

Дмитрий Быков: Отличная экранизация «Сельского врача» Кафки, маскирующаяся под версию булгаковских ранних рассказов. Кто не может спасти людей — должен заболеть вместе с ними. Заодно отличный повод для интеллектуальных спекуляций на тему революции: революция, конечно, тоже наркотик, но с усладами индивидуалистов и интеллектуалов соотносится примерно как спирт с морфием.

Дмитрий Савельев: Точная работа, все сделано классно — за исключением сюжета с фельдшером-комиссаром. И дело тут не в национальном вопросе, а в том, что именно в этом пункте — его еще раньше называли пятым — крупному художнику Алексею Балабанову заметно отказывает художественная сила. В целом же «Морфий», если вспомнить самим Балабановым когда-то придуманное чередование «фильмов для себя» и «фильмов для других», кажется принадлежащим к числу последних. Степень авторской кровной и даже кровавой причастности в сравнении с предыдущим «Грузом 200» — принципиально иная.

Михаил Трофименков: Шедевр Алексея Балабанова, сравнимый, пожалуй, с «Черным человеком» Сергея Есенина, где снег, как и в фильме, «до дьявола чист». Вот именно, что «до дьявола». Невозможное, казалось бы, сочетание ювелирной выстроенности изображения с предельной концентрацией тоски и боли. Безжалостное препарирование мифов русской культуры: о враче-подвижнике, о декадансе, о сельской, крыжовенной благодати. Натурализм не заставляет отводить глаза от экрана, поскольку Балабанов не опускается до того, чтобы бить зрителей «ниже пояса». Финал формулирует то, о чем часто забывают: Балабанов, как любой великий режиссер, снимает кино прежде всего о кино.

Алексей Востриков: Собственно, по режиссуре «Морфий» довольно спокоен, даже сдержан (после «Груза 200»), но балабановский почерк ни с чем не спутаешь. В первую очередь (для меня) — это синкопический сдвиг акцента с действия на эмоцию, с события на смысл. И, как всегда, блестящая и очень уместная игра актеров. О Леониде Бичевине хочется сказать отдельно. Ему досталась роль, за которой так или иначе стоял Сергей Бодров, но он вывел ее совершенно самостоятельно и безоглядно, очень лично и при этом безжалостно к самому себе.

Зара Абдуллаева: Кино для Балабанова — форма наркозависимости, а также способ преодоления метафизических и вполне конкретных фобий. Интимность «Морфия» в том, что кино — еще и самоубийственный наркотик, дающий короткое забвение. Неслучайно врач-морфинист стреляется в синематографе и под гогот зала. Образ врага, который у Балабанова ассоциируется с карикатурным евреем — членом РСДРП, сочетается с отсутствием всяких иллюзий насчет русского народа. Трагическая картина. Но по-прежнему актуальным остается вопрос, заданный Маяковским в его статье «Два Чехова»: «Как гражданина отличить от художника?» Прозрачную лаконичную режиссуру, чувство ритма, изумительные концовки эпизодов невозможно сымитировать или стилизовать. «Морфий» — фильм не эстетский и не китчевый, а эти понятия зачастую сходятся. Эстеты не портят свои произведения. Балабанов же, невротически впрыскивая ксенофобские мотивы, их портит. Усугубляя персональную и режиссерскую тягу к запечатлению распада.

Эдуард Лимонов: Фильм свежий, не монотонный, оживляемый то вдруг ядовито-зеленой дверью, то отрезанной культей кровавой ноги, падающей в таз («плюх!»), то обгорелыми телами несчастливых помещиков. Это сделано в жанре фантастического реализма — собственного изобретения Балабанова. Ну и хорошо. Отличный молодой актер в главной мужской роли. Естественная в роли медсестры-немки Дапкунайте. У меня от фильма осталось ощущение живой бодрости...

Вероника Хлебникова: Прекрасный запаянный стерильный шар, где белый снег во тьме египетской хлопьями, поезда ходят, как все идет и идет, и лошади сквозь буран, и волки вдогон, и жить нечем, и дышать поздно. То ли ты его встряхнул и поднял мутную нарядную взвесь, то ли он тебя втягивает. Еще коробка с хирургическим инструментом, про чье назначение думать неприятно, а все одно — загляденье. Герои, о которых ни-че-го, только то, что видишь, там, где застанешь. Надрывают ли душу эта метель, этот выстрел, этот синематограф-сад? Или вот инсект, впаянный в смолу, о нем как, печалиться? Алексей Октябринович точный гений, восхищает и жалит, пока янтарь не загустел.

Александр Тимофеевский: Кино — искусство не только изображения, но и времени, а Балабанов — один из двух-трех русских режиссеров, чьи фильмы об этом напоминают. Монтажные фразы «Морфия», рассчитанные до миллисекунды, обрывающиеся на полуслове, томительны и выразительны, как у Антониони. Если «Груз 200» был самым откровенным фильмом Балабанова, то «Морфий» — самый тонкий его фильм. «Тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великим характером, всегда откровенным», — говорил Пушкин. На этот раз все соединилось — не в одном фильме, так в одном Балабанове.

Морфий / «Сеансу» отвечают ... // Сеанс. 2009. № 37–38.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera