Едва нащупанная в «Кавказском пленнике» линия человеческих взаимоотношений чеченцев и русских, насильно вброшенных в кровавую историю, «Войной» окончательно разорвана.
Из фильма в фильм Балабанов последовательно раскладывает пасьянс своего эпоса, своих героев: старший Брат (Сухоруков), средний Данила (Бодров) и вот — фольклорный младший брат, и звать его Иванушка. Именно Иванушка в «Войне» выручает из большой беды старшего «брата», да еще и иноземцев слабосильных спасает. Вот он — новый солдат Сухов, обвешанный оружием, как Рембо, сквозь ледники и опасные речные пороги рассекает просторы охваченного войной Востока.
В финале к древней башне, в которой кучка искалеченных бедолаг отбивается от вооруженных бандитов, прилетят, как в сказке, железные «гуси-лебеди», они же спасители-вертолеты. Это тоже ответ Бодрову-старшему. В «Кавказском пленнике» вертушки в финале несли всем гибель. Здесь все строго разграничено: спасение — нашим, смерть — врагам.
Малюкова, Л. Братец Иванушка и shoot с ним // Новая газета, № 19, 18 марта 2002
Балабанов будто бы понял, что война — это чересчур сильно, больно и жестоко; что она попросту не имеет права быть занимательной в подлом кинематографическом смысле слова. Оттого и герой у него — не обложечный немногословный красавец, а маленький неприятный человек из Тобольска. И эпизодический торговец героином, отвратительный Александр Матросов (Юрий Степанов), не идет ни в какое сравнение с изящным продавцом трофейного оружия Фашистом. И даже знакомые по «Брату-2» храбро некорректные замечания и шутки звучат тускло и придушенно, словно из зловонной ямы для пленных. Это получилось плохое кино, но едва ли про войну, идущую в режиме реального времени, можно и нужно снимать хорошее.
Простой пример — побывавший в Чечне рок-певец Шевчук написал об этом очень невнятные, скверные песни. Но когда тот же самый Юрий Юлианович в застольной беседе просто и хрипло описывал мне то, что там увидел, рассказ его провоцировал на учащенное сердцебиение как минимум. По всей вероятности, заявление «Война — это война» оказывается в данном случае единственно верным. Только одна тавтология все и объясняет, но едва ли тавтология способна породить кино. Снять красивый и остроумный миф вроде «Брата-2» или бондианы на таком материале было никак нельзя — для этого Балабанов слишком честный. А гнать чистую документалку — для этого Балабанов слишком режиссер.
Выходит, что фильм «Война» — это двухчасовое сражение между Балабановым как человеком, потрясенным фактом отрезания голов, и Балабановым как выдумщиком, опытным рассказчиком красиво сочиненных историй. И проиграли, кажется, оба.
Семеляк, М. Тонкая красная линия огня // Ведомости, 2002
Балабанов — редкий для нашего кино профи, наш Люк Бессон, гений места и времени. Поставил себе задачу «поменьше актерской игры, побольше натурального» — и абсолютно с ней справился. От первой же сцены фильма, в которой чечены режут головы пленным российским солдатам, — оторопь и рвотные позывы, как от телерепортажа. (На пресс-конференции одна чувствительная дама не успокоилась до тех пор, пока создатели не поклялись, что сцена — не документальная.)
Действуют в «Войне» «натуральные», реальные люди, разговаривающие «натуральным» русским языком (в диалогах задействованы все известные мне матерные ругательства) и совершающие хоть и бесшабашные, но по большей части мотивированные поступки. Кое-чего стоит и стопроцентная убедительность всех занятых в фильме актеров. В то, что играющий главную роль Алексей Чадов не служил в армии, поверить нелегко. Талант молодого актера не вызывает сомнений, но у плохого режиссера погасла бы и взошедшая звезда.
При всем этом смотреть «Войну» мне было интересно лишь первые полчаса, когда меня взяли и, не спросив разрешения, ткнули мордой в зловонный зиндан — в жизнь, которую я не знаю и, если честно, не хотел бы знать.
Тыркин, С. Идет «Война» народная. Ужасная война... // Комсомольская правда, 16 марта 2002
Устав рекламировать нашего «брата», самого братского брата в мире, Балабанов впервые коснулся очень важной темы и с блеском ее раскрыл. Я бы этот фильм принудительно заставила посмотреть всю европейскую комиссию по правам человека и прочих лордов Джаддов, которые таскаются в глубокие тылы нашей войны, а потом, удобно устроившись в кресле, трындят про гуманитарную катастрофу.
Фильм «Война» очень правдиво показывает, что такое обычный сытый европеец, оказавшийся в экстремальных обстоятельствах.
Бакушинская, О. Идет «Война» народная. Ужасная война... // Комсомольская правда, 16 марта 2002
«Война» — картина этапная, она свидетельствует о двух важнейших фактах. Первый: чеченская война, как в свое время та война, которую Америка вела во Вьетнаме, обязана быть сюжетом для книг, песен и фильмов, это важный и болезненный опыт, о котором нельзя молчать. Второй: время «Кавказского пленника» ушло навсегда, примирение уже невозможно. Поэтому Балабанов так настаивает на слове «война» и отказывается признавать, что дела на Кавказе «идут на лад». Это как минимум честно, и если уж «Войну» клеймят за идеологическую программу, то «Останкино», ласково рапортующее о редких «вспышках экстремизма», достойно презрения в высшей степени. ‹…› Фильм остается ярким и страшным свидетельством того, что такое война. Вечная тема русской литературы и кинематографа. ‹…› Если кто-то из веселых пареньков в кожаных куртках, которых я встретил в кинозале на сеансе «Войны», после фильма, заставившего их весело смеяться и орать: «Да минометом черных по жопе, и все дела!» — пойдет и запишется добровольцем, часть вины Балабанова в этом будет. Но не исключено, что кто-то из зрителей «Взвода» или «Апокалипсиса наших дней» был рад записаться в американскую армию. Такие всегда находятся, а в нашей стране их больше, чем где бы то ни было.
Долин, А. A la guerre как на войне // ИК. 2002. № 7
«Война» — вызов внедряемому в общество слепому оптимизму. История вчерашнего солдата, сибирского парнишки, и английского актера-недотепы, чудом вырвавшихся из чеченского зиндана и вернувшихся на войну ради освобождения невесты англичанина,— ни в коем случае не вестерн и не истерн. Скорее, жанр фильма можно определить как реквием по романтизму, манифест героического поражения, прощание с мифом о прекрасной даме, которую надо вырвать из лап людоеда. Алексей Балабанов умеет снимать вполне по-голливудски (подтверждение тому — виртуозная сцена погони автобуса за плотом), но демонстрирует это умение как бы походя, собирая из микроэпизодов печальную картину общества, где офицер спецслужб с лицом завзятого героинщика делает бизнес на заложниках, жизнерадостного воротилу наркоторговли зовут Александр Матросов, а в провинциальных бандитских разборках погибает больше мальчишек, чем на кавказском фронте.
Трофименков, М. Коммерсантъ, 30 мая 2002
В паре «Иван-Джон», Джон — реален, понятен, прост, его психические движения элементарны и внятны. Иван — нереален, при том, что густо населяет жизнь. Когда европейские интеллектуалы предупреждали мир о том, что человека можно полностью отчуждить от всего бывшего когда-то важным и существенным, а он при этом будет жить, вне родины, долга, веры, семьи, любви, как атомарный витальный микромир, — мало кто предполагал, что Россия станет настоящей отчизной когда-то вычисленного художественного абсурда. Что-нибудь по-настоящему нужно этому смутно-миловидному, универсальному мальчику, хладнокровно повествующему о своих кровавых приключениях? На чеченской войне у него не осталось ни невесты, ни друга, ни долга перед Родиной. Что же им движет, ведь не корысть? Никак нет, им движет куда более мощный двигатель — абсолютное незнание того, что ему делать со своей жизнью. И тут случай, который толкает на поступки, оказывается кстати. Тут вообще открывается вселенная свободной абсурдной воли, перед которой спасует в конце концов жалкий «Аллах акбар». Там, на вражеской стороне, нужна идеология, энергия, постоянная накачка верой, экстазом, преданностью, подвигом. Здесь — не нужно ничего. Здесь нет «во имя», «ради», нет ничего наркотического, а есть пустота, холод, сила, одинокий человек, который по своей свободной воле уничтожит «врага» — по условиям игры, без ненависти. Спокойно. С холодным удовольствием.
Из «Войны» Балабанова ясно, что Россия выиграет не только чеченскую войну, но любые другие войны. Вопреки безобразному состоянию армии и закона — выиграет. В ней вывелась особенная порода автономных людей, ничем в жизни не прельщённых -ни религией, ни государственностью, ни частной жизнью. Они абсолютно непобедимы. Они воюют не «за или против» — они просто воюют. Это серьёзная мутация генофонда, весь объём которой мы изучим «в ожидании Годо». Времени хватит...
Москвина, Т. Про Ивана и Джона // Globalrus.ru
Фильм задуман и начат еще до событий 11 сентября, и сейчас можно только догадываться, как он смотрелся бы, не случись этой катастрофы. Сегодня отношение в мире к террористам и заложникам во многом то же, что и у героя фильма, который учит напарника: думать надо до войны, а на войне — не надо, надо — выживать.
Раз враг — плохой, то наш — хороший. Очень хороший: умный (на компьютере шарашит, английский знает), добрый (выручать англичанку идет, и не за деньги — сам сказал), смелый (в самое пекло к дьяволу не боится сунуться), ловкий (он всех убивает, а его никто не задел даже), догадливый (подставу раскусил с легкостью) и совестливый (пришлось убить женщину, старика и ребенка, но ему это неприятно).
Но и это все обыкновенно, по этим законам скроены герои всех Сталлоне со Шварцнеггерами.
Есть одно обстоятельство, которое делает судьбу супермена Ивана чуть более сложной, давая ему шанс стать по-настоящему «нашим» парнем. Возвращаясь после дембеля в свой Тобольск, Иван понимает, что «попал» хуже чем в яму. Там, в Чечне, в его жизни был настоящий, глубинный смысл, он выживал, сохранял себя, боролся со страхом смерти и ценил свою силу. Здесь, на гражданке, — та же смерть ходит рядом (школьные друзья убиты в местных разборках), но все так мелко и несерьезно, что жизнь — как та банька с пауками — страшнее отрезанных голов. И потому он возвращается. За туманом. И за запахом тайги.
Солнцева, А. Живет такой парень // Время новостей, 15 марта 2002
«Брат-2» обыгрывал умозрительные, придуманные отношения «русского брата» с Америкой или даже с Украиной, в сущности, экранизировал национальный комплекс неполноценности. «Война» же происходит там, где реально льется кровь. Вопросы о том, чья это земля, кто агрессор и кто кого завоевал, неизбежно вновь возникнут в финале, когда герои окажутся вне зоны конфликта, Ивана привлекут к уголовной ответственности за убийства, а Джон, следуя западной формальной логике, его виновность подтвердит. Согласно логике фильма, у Ивана не было другого выхода. Это закон войны: или убьешь ты, или убьют тебя.
Гораздо интереснее реакция, которую вызовет картина внутри страны. И здесь, пользуясь формулой Бориса Акунина, можно сказать следующее. Истеричные юноши и дамы будут кричать об униженном национальном достоинстве и о том, как Балабанов его восстанавливает — это раз. Государство спокойно переживет балабановскую критику в свой адрес — это два, ибо, как говаривали прежде, сие есть «критика справа». ‹…›
«Войну» на фестивали действительно, скорее всего, не возьмут, да и нечего ей там, грешной, делать. Включение в сюжет фильма союзников-англичан делу не поможет. Создатели «Охотника на оленей» тоже намекали, что американцы — это те же русские, но киносообщество даже без подсказки СССР с трудом переварило фильм из-за двух кадров с пытающими пленных вьетнамцами. В свое время и Джон Форд считался сначала реакционером, а уже потом режиссером. Балабанова тоже прогрессивным не назовешь, и с этим придется смириться.
Плахов А. На «Войне» как на войне // Коммерсантъ. 2002. 15 марта.