Нас познакомил Сельянов, который предложил Балабанову мою кандидатуру, когда начиналась подготовка к съемкам «Груза-200». Я прочитал сценарий и сказал, что Балабанов сошел с ума. Не то, чтобы я был шокирован, просто ожидал от него тогда чего-то совсем другого. Через несколько дней я приехал к Балабанову домой, мы посмотрели друг на друга, поговорили: ни о чем серьезном не разговаривали, никаких космических вещей не происходило. Потом поехали на выбор натуры в Череповец, и там уже друг к другу приглядывались. Он тогда ко мне настороженно относился, как и я к нему: Балабанов все-таки!
Я очень хорошо помню, какими квадратными глазами на меня посмотрел Леша, когда я спросил на «Грузе-200»: «А когда мы будем рисовать раскадровки?» Я тогда понял, что ляпнул не то. Хотя время от времени, на каких-то сложных постановочных кадрах мы рисуем раскадровку, чтобы группа понимала, что мы делаем. На «Морфии» мы долго спорили по поводу эпизодов с волками. Я долго и нудно объяснял, как тяжело сделать эту сцену, а Балабанов мне не верил и думал, что я просто не хочу тратиться, жалею силы, энергию. Но когда мы развернули всю нашу артиллерию под Ярославлем — гелиевые шары, ветродуи, операторские машины — Леша посмотрел на все это с ужасом и так виновато пробурчал: «Э, а я даже не представлял, как это сложно все будет сделать».
После «Груза-200» я ждал следующего запуска Балабанова, была такая история. Но все было без драматизма, я никому не отказывал с криками: «Я снимаю только с Балабановым!» А потом случился «Морфий» — достаточно неожиданно. Леша позвонил, сказал: «Вот вышла книжка, возьми, прочитай». Это была книжка «Связной», в которой был опубликован сценарий Бодрова «Морфий». Я его прочитал. Собственно, «Записки юного врача» Булгакова, по которым снимали «Морфий», я знал.
Общий язык с ним мы находили молча. Хотя если уж Леша заговорит, то он все объясняет очень просто. Остается только поймать настроение, предвидеть образ. Не буду размазывать: мне интересно с ним работать. Иногда сталкиваешься на площадке с какими-то неочевидными задачами.
В «Грузе-200» была панорама изнутри машины, тогда я первый раз сказал себе «ого!» Профессор проезжает мимо места, где арестовывают героя Серебрякова — этот кусок снимался одним кадром с панорамами, и я, честно говоря, сначала не совсем понимал, зачем так все усложнять. Я сидел с камерой на заднем сидении, видел спину профессора, потом в определенный момент переводил камеру направо. В кадр у меня попадал Серебряков, которого заталкивают в уазик. Потом я возвращался камерой обратно, и в этот момент профессор поворачивался и смотрел назад…
Балабанов видит фильм смонтированным уже на стадии завершения сценария. Поразительно, но к началу съемок он уже видит все целиком. Иногда он вносит какие-то мелкие изменения. Но это обычно случается по вине стихийных сил, вмешивающихся в съемочный процесс, и гораздо реже — потому что на площадке придумывается что-то новое. Обычно он говорит, что надо снять это, это и это. «А этого не надо снимать, мне достаточно». Я часто не понимаю, как он собирается складывать эпизод, а понимаю только когда вижу его в сборке. Леша иногда раздражается из-за того, что все тормозят. «Это же элементарно, ё-маё, это же так просто» — «А, Леш, ну, ты бы так сразу и сказал!» Иногда мы даже цепляемся под конец смены, когда нервы уже ни к черту, и я говорю: «Ну, Леш, ты бы объяснил, и мы бы уже все сделали». Он не объясняет, так как ему кажется, что то, что у него в голове, должно быть очевидно для окружающих.
Честно, меня бесит вся эта эпопея про «последнее кино» Балабанова. На самом деле мы начали говорить про «Я тоже хочу» еще в 2008 году. Вместе с Надей (Надежда Васильева — художник по костюмам) и Лешей поехали на родину деда Мороза — в Великий Устюг. Проезжали Вологду, Шексну, смотрели места. Леша, как я понимаю, уже тогда хотел написать что-то на эту тему. И мне дико понравилось, что дело должно происходить зимой, когда холодно, снег, на этой заброшенной территории. И когда мы приехали к колокольне, то просто офигели от увиденного. Понимаешь, все было по-настоящему: лютый холод, лед — и эта покосившаяся церковь. Изначально она, конечно, не представляла из себя никакой архитектурной ценности — стандартный типовой проект, как я потом выяснял — но сейчас она выглядит просто потрясающе. ‹…›
Я приехал осенью в Питер, мы пошли с Балабановым в баню, в ту, в которую он ходит постоянно — и это фактически был выбор натуры. Мы сидели на том месте, где у нас сидят главные герои, друг напротив друга. Он уже знал, что будет бандит, будет музыкант, и даже придумал эпизод в бане — рассказывал мне всю эту банную технологию, показывал кадушку, бассейн, парилку, сколько воды нужно подбрасывать. Когда вся компания собралась — Мосин, Матвеев и Гаркуша, у меня через полчаса было ощущение, что мы уже давно снимаем это кино и что я вот просто, как мудак, оказался в машине, а парни действительно едут туда, к этой колокольне. Все сложилось мгновенно, весь актерский ансамбль.
Шавловский К. Меня бесит вся эта эпопея… (интервью с Александром Симоновым) // Сеанс.