Когда я впервые встретила Григория Михайловича Козинцева, ему было не то двадцать один, не то двадцать два года. Но так как мне было шестнадцать, то он мне казался совсем взрослым, мудрым и сердитым. Знакомство состоялось в мастерской ФЭКСа, где он преподавал основной наш предмет: тогда это называлось «киножест», а теперь оно называется «актерское мастерство». <...>
Козинцев был худ, высок, с тонким, но выразительным голосом. Мне он казался верхом элегантности, да, вероятно, так оно и было. <...>
Григорий Михайлович почти никогда не расставался с красивым хлыстиком. Он выражал им все свои эмоции, постукивая с разной силой то по столу, то по ноге.
В нашем роскошном мраморном белом зале стояло старое, облезлое, колченогое кресло. Козинцев, входя на урок, бросал нам «здрасте», осторожно опускался в глубину этого опасного предмета, и кресло сразу молодело, приобретая какой-то богато-роскошный вид. <...>
Удобно устроившись, Козинцев начинал урок. Начинал он его со свиста. Это был удивительно острый и резкий свист. Этот свист остался у него навсегда. Им он подавал на съемке и на репетиции команду «Начали» или «Стоп».
Сперва мы вздрагивали, потом привыкли, и это стало нашим боевым «кличем» в работе.
Еще одна особенность была у Козинцева: очень остроумный и злой язык. Он мог одной-двумя фразами сделать человека общим посмешищем. Но надо отдать ему справедливость: он редко пользовался этим, по крайней мере с нами. <...> Только позже я поняла, как ему было трудно с нами. Чему учить? Как учить? Он сам в то время не очень-тознал это. Ни теории, ни практики не было. Книг о кино не было. В то время к кинематографу относились немного подозрительно. Как к сомнительному аттракциону. Подражать иностранным образцам не хотелось. И он вместе с нами бродил в потемках в поисках чего-тонового. <...>
А в мастерской переходили от жанра к жанру. Козинцев, конечно, меня вызывал, но работал со мной без всякого интереса. Я его про себя зачислила в категорию злых и вредных людей. <...>
Прошло много времени. Уже сняли «Новый Вавилон». Начались съемки «Одной» с труднейшей экспедицией на Алтай. <...>
На Алтае я заболела тяжелой ангиной. <...>
Двое суток с большой температурой я металась в бреду. Когда на минуту я приходила в себя и открывала глаза, то всегда видела сидящего около меня Козинцева. Несмотря на свою мнительность и «болезненность», двое суток он не отходил от моей кровати. <...>
Я была изумлена его отношением. Я даже сказала ему:
— А я не думала, что вы такой добрый и хороший... Наверное, в вас живут два человека?
— Гораздо больше... Вот увидите...
Козинцев оказался прав. В нем уживалось много разных качеств, которых бы с лихвой хватило (если бы природа умела справедливо распределять) на несколько человек. Вероятно, у всех талантливых людей так...
Кузьмина Е. О том, что помню. М.: Искусство, 1976.