Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
«Чушь — умирать совсем не страшно»
О судьбе братьев Консовских

Консовские оказались в Москве в 1911-м. До переезда жили в Рославле. Там служил мой прапрадед Дмитрий Дмитриевич, там его жена Иулиана (Юлия) Ивановна родила ему одиннадцать детей. Братьев было пятеро: Анатолий, Лавр, Вячеслав, Владимир, Иван. Мой прадед — Анатолий Дмитриевич Консовский. Его жена, моя прабабушка, звалась Елена Павловна, в девичестве Иванова. Ее отец, Павел Эрастович, был надворным советником, служил по таможенному ведомству.

В 1907 году, 3 декабря по старому, 16-го — по новому стилю, у них родился старший сын Дмитрий, запись о том имеется в Михаило-Архангельской церкви, что на Девичьем поле. Отец младенца — в тот момент студент юридического факультета Московского университета. 28 (15) января 1912 года родился младший сын Алеша — мой дед.

Удивительное дело: за двадцать один год моей жизни при дедушке мы с ним говорили обо мне, еще раз обо мне и о музыке. Музыка была для него всем; если бы это было в его власти, он построил бы между собой и миром стену из музыки. Я любил его. И ни разу не спросил его о прошлом. ‹…›

Консовские, обрусевший польский род Залесских. Бежали в соседнее с Мстиславским воеводством Смоленское княжество в середине XVII века. Многие польские дворяне из-за смут и Тридцатилетней войны бежали в Российскую империю.

Семейной профессией Консовских была юриспруденция. Дед — Дмитрий Дмитриевич — служил судебным приставом Смоленского окружного суда. Отец — Анатолий Дмитриевич — был юристом, имел частную практику адвоката. Лавр Анатольевич, брат отца, — тоже юрист. И как первенца было принято называть Дмитрием, так и сыновьям Консовских на роду было написано стать юристами. Возможно, все так и было бы, если бы вместе со старой Россией не рухнул в одночасье привычный уклад жизни, прежний порядок вещей.

Юношей в холодной неотапливаемой Москве во время Гражданской войны Дмитрий впервые услышал гул разрушающегося мира. Что ж, его слышали многие. И брат Алексей слышал и впитывал новый мир. Только сдержаннее, рассудочнее. Они были разные. Разные, но очень похожие. ‹…›

Семья Консовских жила на Красной Пресне. Отец, мать, братья. По рассказам деда, Анатолий Дмитриевич был строг и жёсток. У него была целая система ограничений. Спокойно объяснял: «С ними только так и надо, я хорошо знаю своих сыновей».

Когда старший сын, окончив трудовую школу-девятилетку, поступил на Высшие литературные курсы, отец смолчал. Когда отчислили с формулировкой «классово чуждый элемент» — утешал. Когда же Дмитрий поступил в школу-студию театра Вахтангова — заболел. «Не понимаю! Мой сын — фигляр?!»

Дмитрий ушел из дома. Характер его был целеустремленный и неукротимый. Все всегда решал сам. В восемнадцать лет снялся в своей первой роли. Фильм вышел на экраны в 1926 году. ‹…›

Я хочу рассказать о том, какой памятью жил мой дед. Впрочем, он всегда предпочитал находиться в диалоге с одним собеседником — с самим собой. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Или, как говорила моя мать, ca ł a prawda wyjdzie na jaw. Несколько раз я спрашивал себя: нужен ли этот фильм? Прошло столько лет, что это даст? Я не в силах вернуть им жизнь, защитить, избавить от страха. Не знаю, но чувствую, как во мне день за днем растет гнев. Мне не дает остановиться последняя фраза Дмитрия Консовского: «Я только имел надежду на Вашу справедливость». В живых не осталось ни одного из участников тех событий, ни одного. Как написал Юрий Олеша, «между этими событиями и моим рождением стоит всего лишь один старик». ‹…›

В 1928 году Вахтанговский театр поставил «Заговор чувств» по пьесе молодого драматурга Юрия Олеши. Дмитрий Консовский играл в массовке. В зале был Всеволод Мейерхольд. Его было принято звать на все премьеры. Слово Мейерхольда значило для актеров почти то же, что и слово Вахтангова. После спектакля режиссер отправился к артистам, чтобы поделиться впечатлением от их игры, увидел Дмитрия Консовского, кивнул ему и, не делая пауз, сказал: «Вас я запомнил. Очень хорошо. Этот артист создает ритм буквально каждым поворотом головы. Вы рыжий?! Хо-ро-шо. Вы как пощечина». Выйдя на улицу, Дмитрий сказал младшему брату: «Если идти, то только к Мейерхольду. Даже не раздумывай».

Алеша в 1930 году был принят в техникум Мейерхольда. Ему восемнадцать лет. Актерство жило в нем с детства. Только другое — шутовское, озорное. Еще в детстве, запрыгивая на пресловутый стульчик, он пытал зрителей: «Вам почитать с кривлянием или без?» Чрезвычайно остроумный и свободный молодой человек. В этот же год начал играть в ГОСТИМе.

«Вскоре в театре мне выпал небольшой эпизод, который репетировал со мной сам Мейерхольд. Это был мой дебют. Мейерхольда я испугался. Я так волновался, что он спросил, не больное ли у меня сердце? Я никак не мог сделать то, что он просил. А он любит, чтобы актер при большой внутренней насыщенности был очень точен во внешнем рисунке… Я, безусый, неопытный, в руках этого мастера почувствовал себя жалким. Мне хотелось скрыться, убежать от его глаз и бросить думать о театре, тем более что Мейерхольд — художник горячий, темпераментный, и когда актер не сразу берет у него все — сердится».

Эта запись сделана в 1987 году, а Консовский все время говорит: Мейерхольд «любит», «показывает», «сердится». Как будто речь идет о живом человеке. ‹…›

Поэзия и пешие прогулки по городу. Алеша заходил в Вахтанговский, ждал Диму. Шли по Арбату, по Садовому — домой, на Пресню. Брели, болтали, подмечая попутно все интересное. Один из них был очень смешлив. Другой, когда был в духе, неутомим. Шутки, стихи сыпались как из рога изобилия, так что к концу пути оба еле держались на ногах. Иногда Дмитрий читал свои стихи. И как вспоминал дед, читал брат неповторимо, прерывистым от вдохновения голосом. Это была поэзия метафор, где себя поэт называл — Он.

Иногда шли молча. В 1930-м маршрут изменился: шли до Малой Дмитровки, а потом Алеша шел в Брюсовский переулок. Он снял квартиру ближе к ГОСТИМу. ‹…›

В 1933 году ГОСТИМ ставит «Свадьбу Кречинского» Сухово-Кобылина. Роль Тишки Мейерхольд поручает Алексею Консовскому. На протяжении всей сцены Тишка должен был таскать с места на место стремянку, взбираться на нее и уже сверху отбрехиваться от нападок. Алексею было велено обжить лестницу, сделать ее третьей ногой. С бешеным энтузиазмом он принялся за дело и вскоре буквально взлетал вверх. Это тянуло на исполнение циркового трюка. Мейерхольд был в восторге.

Теперь во время репетиций и между репетициями актера Алексея Консовского можно было увидеть только задрав голову. Он жил на последней ступеньке лестницы. И Мейерхольд не выдержал:

— Да бросьте! Бросьте вы ее, Алеша, наконец!

— Мне так удобно, Всеволод Эмильевич…

— А мне не важно, чтобы вам было удобно. Мне гораздо важнее, чтобы зритель не беспокоился за вас, не боялся, что вам там неудобно! Эта забота не по существу может отвлечь его от сцены, которую мы играем.

Смешной эпизод. Как-то по-чаплиновски. Тут и старательный ученик, доводящий ситуацию до абсурда, и медленно закипающий учитель. ‹…›

 Тем временем Алексей Консовский дебютирует в спектакле Мейерхольда «Дама с камелиями»… И уже в 1936 году он был высоко оценен критиком А. Константом в статье «Дебютанты».

«А. Консовский, несмотря на свою юность, уже прошел сложный театральный путь. Учеба у Мейерхольда, удачные эпизоды и маленькие роли в „Свадьбе Кречинского“, „Вступление“, „Дама с камелиями“, недолгое пребывание в нескольких молодых студиях, радио, концертная эстрада, кино — все эти блуждания и кратковременные остановки характеризуют его как ищущего молодого актера. Лукавый и бесстрастный секретарь, простоватый и растерянный Тишка, заспанный отрок из трактира, провожающий оскорбленных Муромских, парижский пшют 70-х годов, гордый и пылкий венецианец XVI века — вот актерские работы Консовского в театре. Большинство из этих ролей были поручены ему скорее исходя из его внешних, чем внутренних данных. Поэтому ему, например, не удался Буланов в „Лесе“, роль которого ему приходилось дублировать в театре им. Мейерхольда. Буланов в транскрипции Мейерхольда — это классический „фат“, а Консовский по своим внутренним данным настоящий „лирический простак“». (Советское искусство. 1936.  № 17). ‹…›

Огненноволосый Дмитрий Консовский поражал своим темпераментом и умением перевоплощаться. Характер у него был не сладкий. Кому-то из начальников сказал что-то резкое. За что был отправлен на лесоповал, где и погиб. А голос его родного брата, московского артиста Алексея Консовского, десятилетиями звучал в передачах Всесоюзного радио. ‹…›

«Я принял решение уйти из театра на следующий день после ареста брата. Я постоянно бывал у него на дома на Дмитровке, забегал к нему на студию, мы говорили, и я знал многое из того, что волновало его. Не было сомнений, будет и мой черед.

Прошу считать меня выбывшим из состава труппы ГОСТИМа с 15 января сего года. Остаюсь глубоко уважающим и благодарным».

Алексей Консовский. Москва, 9 декабря 1934 года.

«И вот в январе 1935 года мы с Владимиром Дмитриевичем (Дядя, брат отца, преподаватель военного дела в ГЭКТЕМАСе. — Примеч. авторов) остановились в Брюсовском. Я рассказывал ему о том, что мне удалось узнать о Диме. Свиданий не давали, Тамару (Чистякову. — Примеч. авторов) вызывали на допрос, где следователь сказал: «Судить мужа вашего будут как участника контрреволюционной шайки». Так мы и стояли, на морозе, не решаясь идти в театр, а я говорил, говорил под аккомпанемент его кивающей непокрытой головы. Из подъезда вышел Всеволод Эмильевич, подошел, поздоровались. Увидел наши лица и спросил: «Надеюсь, Вы не уйдете из театра до нашего с Вами дня рождения?» (День рождения А. Консовского и Вс. Мейерхольда 28 января. — Примеч. авторов). Разве я мог ему что-то объяснить?!»

Приказ № 30 по государственному театру им. Вс. Мейерхольда от 15 января 1935 года

«Тов. Консовский А. А. освобождается от работы в ГОСТИМе согласно личному заявлению от 1 марта 1935 года.»

Директор театра Вс. Мейерхольд. ‹…›

Письмо Дмитрия Консовского брату:

«Помнишь, Алеша, «Сквозь улицы сонные протянулась длинная цепь фонарей»? Я помню. Мамочка, Папа. Как всё теперь? Ты один, наверное? Знаешь, все сгорит. Ничего не останется… и я… хожу здесь и горю. Дима»

Консовский арестован 2 декабря 1934-го, приговорен по ст. 58.10 к пяти годам, должен быть освобожден  2 декабря 1939-го. ‹…›

Дмитрий Консовский умер 15 февраля 1938 года, в 19 часов 20 минут, в стационаре лагеря, не дожив до расстрела двенадцать дней. ‹…›

В 1955 году мать Елена Павловна и Алексей Консовские обратились с ходатайством о пересмотре дела Дмитрия.

«27 сентября 1937 года мой сын Дмитрий написал, что скоро возвращается, но это было его последнее письмо. В 1938 году я была неожиданно вызвана к начальнику паспортного стола 5 отделения милиции Краснопресненского района, где мне сообщили, что мой сын будет проездом несколько дней, на что ему дано разрешение, и чтобы я в первый же день его приезда сообщила в милицию. Он не приехал. После моих запросов в город Чибью я была вызвана в ЗАГС Краснопресненского района, в 1939 году, где мне выдали свидетельство о смерти сына в городе Чибью в 1938 году, 15 февраля. Смерть последовала в результате энтероколита и ослабления сердечной деятельности. Вот и вся грустная история моего сына и моя трагедия. Я как мать, отдавшая свою жизнь на воспитание честного преданного Родине сына, никогда, ни на миг, не сомневалась в его невиновности». ‹…›

«Чушь — умирать совсем не страшно. Я боялся в 1934 году после ареста Димы, ждал, когда они придут… каждую ночь, каждый день. Ждал, боялся. Боялся, когда высылали родителей. Боялся в 1937 году, когда арестовали брата моего отца. Я устал это делать в 1942 году, после расстрела Зинаиды Консовской. Все, вся большая семья замерла, опустив головы. А во мне это чувство вдруг сгорело. Чувство страха сгорело — его больше нет. Надежда, что я снова смогу увидеть Диму, согревает мое сердце.»

Так было написано в письме Алексея Консовского Наталье Трауберг в конце сороковых. Это письмо не сохранилось, Трауберги сожгли его вместе с другими бумагами в 1949 году.

Булгакова А., Вершинин-Консовский Н. Волшебный комсомолец // Сеанс. 2013. № 51–52.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera