Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Я, а не другие!
Герасимов о смысле экранизации «Петра I» Ал. Толстого

‹...›

Берешь книгу и в первую очередь спрашиваешь себя: чем она может быть интересна, полезна, необходима сегодня.

Вот и картина о Петре — затея далеко не только историографическая.

Мы рассказываем о том времени, когда формировалась личность Петра. А складывалась эта личность в борьбе, в яростной схватке. Этому мальчику предстояло победить сестру, властную и сильную, преодолеть косность и эгоистическую аморфность тогдашнего ленивого существования.

Вот это становление личности в схватке, в противоборстве кажется мне актуальным. Это с одной стороны.

А с другой, одновременно происходило и формирование нового государства — и тоже в столкновениях и противоборстве. И это, думается, чрезвычайно важно объяснить нашему современнику: что государство не делается на киселе, так сказать, не складывается при помощи ложки и жидкой каши, здесь требуются иные — более жесткие — структуры.

‹...›

Я свирепею, когда слышу отголоски той маниловщины, которая разъедает определенную группу «элитной» молодежи, что, сидя на продавленных диванах, «балдея», вяло и лениво пережевывает тысячу раз жеванную жвачку декадентства. Пользуясь при этом услугами государства (и весьма активно пользуясь), они и не интересуются, как всё, чем мы живем, делается и чем достается.

Тут я вспоминаю Юрия Олешу, который написал дивную пьесу «Строгий юноша»: в ней девочка, считающая себя «свободной личностью», говорит примерно так: «Я что хочу —- то и делаю. Вот захочу сейчас — и опрокину стакан». На что ей вполне резонно отвечают: «А не захочешь ли ты после этого подтереть пролитую воду?» Вот это самое «подтереть», по мнению «балдеющих», должны_за них делать другие...

Помните, у Брехта в «Карьере Артуро Уи» зеленщики, предающие, по сути говоря, собственное отечество, говорят:

Мы?

За всю страну?

Мы умываем руки.

Другие пусть.. . .

Вот против этой формулы «другие пусть» и выступает Петр: «Нет, я, а не другие!» А для меня он выступает и против «балдеющей» слякоти, которая претендует на то, чтобы быть выкормленной, выхоженной и обихоженной за счет «других»: «Другие пусть едут в дальние края, на пресловутый БАМ, поют про это песенки, пусть, но без нас...» Этой простейшей логике обывателя надо противопоставить представление о том, что есть в действительности государство, как создается эта непростая механика, к сожалению, далеко еще не аннулированная историей, хотя всем нам хотелось бы жить уже там, в коммунистическом далеке.

‹...›

Вот передо мной роман Алексея Толстого, над которым я теперь работаю, то есть стараюсь перевести его литературную образность в образы кинематографические, найти какой- то эквивалент, потому что буквализм здесь, ясное дело, невозможен.

‹...›

Мне хочется, чтобы люди поняли это непростое время и почувствовали, что от него к нашим дням тянутся удивительные связи. Не только в том смысле, что существуют какие-то прямые переклички, скажем, извечное желание вдохнуть в жизнь нечто новое взамен того, что нужно поменять, вычеркнуть, — то, о чем так мечтал Петр: поменять жизнь. Но прежде всего в том смысле, что страна одна, люди одни, темпераменты в общем сохранились в чем-то и гуманизм — свой, особый.

И делаю я это, по возможности следуя тому, что декларировал в картине «Учитель»: «Знать и людям передать».

Господи, боже мой, другого нет пафоса у искусства: надо знать (надо много знать!) и убежденно передать людям свое зрение, свой темперамент. А передав это людям, что-то сдвинуть в жизни немножечко, хоть на каплю: капля точит камень, понемногу, но точит. Не перестроишь разом весь нравственный реактор современного бытия. Но все-таки чтобы люди могли добрым словом вспомнить: «Мол, вот этот (т. е. — Петр!) даром времени не терял, делал, что мог».

Так вот, достичь этого можно — я в этом убежден! — не системой преувеличений, не способами обольщения, не приемами «костюмного спектакля». В романе Толстого меня интересует прежде всего хроника, то, как было на самом деле. И это, наряду со «рцы» и «еси», в нем есть. Вот это я и стремлюсь перенести на экран.

Причем по сути, а не «по мотивам». Эта «помотивность», распространившаяся в нашем кинематографе в последнее время, просто сердит, если не смешит. Уж если взялся экранизировать, то уважь автора, не торопись с ним управляться на свой лад, старайся понять, что там написано, как каждое слово найдено среди тысяч других, как выстрадано. У некоторых режиссеров это вызывает улыбку: кинематограф, мол, совсем «в другом». «В другом» — другой кинематограф, глуповатый. А я не хочу работать в глуповатом искусстве.

Надо сказать, что иногда «помотивность» кино на студиях очень поощряется: не стоит, мол, замахиваться на невозможное, сделай что попроще, ты же мастер — как смотреть будут! Вот это «как будут смотреть!»

А зритель-то порой начисто эту предвзятость опровергает. Он ведь отлично понимает, где настоящий продукт, а где морковный кофе. ‹...›

Зло же кинематографической «помотивности» не ограничивается экранизацией. Есть факты проникновения ее и на историческую почву: непритязательные картинки «по историческим мотивам». Тут уж не до анализа: «так ли было», «могло ли так быть». Тут изначально заложен принцип «так не было и быть не могло».

‹...›

С. Г. Стилизация. Что-то подозрительное есть в этом слове. Меня оно настораживает.

Скорее здесь должно говорить о внимательном всматривании, пристальном вглядывании в историю, о желании понять истинные исторические связи, которые всегда конкретны.

Скажем, речь. Это самое сильное и самое верное свидетельство истории.

Наша картина начинается так. Сквозь прорезь в двери виднеется прекрасное лицо деревенской девочки. Кругом — роскошная зима, которую мы, к счастью, успели снять в Костроме при тридцатиградусных морозах (камера останавливалась!): все обындевелое, закуржавевшее, выражаясь нашим уральским языком, от всех пар идет. И вот девочка глядит и говорит:

— Тятя на дворе коня запрягает, сам с собою бант. Так это че же? Боярину ехать, а сбруя вся попрела, разве это дело?..

И от напевного ее говора родится музыка всей картины.

А это московская девочка, вот что любопытно. И областнические — костромские или вологодские — интонации ей совершенно не свойственны. А она их моментально схватила — и все засверкало сразу. Вот это, по-моему, и есть конкретность реальной истории.

У Алексея Толстого она схвачена гениально. Он превосходно знал и устный, разговорный язык, и письменный, которым изъяснялись в посланиях, документах (а это разные языки, очень разные), а также и церковный, тоже особый язык. Все это он не только знал, но и чувствовал тонко. И я абсолютно ему доверяю. Хотя за это время я и сам кое-что почитал, из чего делаю вывод, что возможности уточнения исторической конкретности далеко не исчерпаны. Мы и сейчас продвигаемся в этом направлении. И это не стилизация, а поиски конкретности, хроникальности, если хотите. (....)

С. Г. Но это опять-таки не «стилизация», а просто чувство правды. Оно заставляет нас снимать «Юность Петра» в подлинных интерьерах: в Кремле, в Новодевичьем монастыре. С другой стороны, приходится думать о том, чтобы на экран не проникла музейная стерильность, выглаживающая корявую подлинную фактуру.

К примеру, первое, что приходит в голову, когда имеешь дело с достаточно древней историей, — старые, потемневшие от времени вещи. Приходится преодолевать в себе самих этот психологический консерватизм, чтобы сообразить: а ведь тогда наряду со старыми вещами должны были быть в обиходе и новые, только что сработанные, и их, наверное, было даже больше, чем старых. Почему должны быть в домах потемневшие иконы в потускневших окладах? Потому что так кажется достовернее современному зрителю? Ну нет, здесь за ним идти нельзя, это противоречит чувству правды, которое подсказывает: вещи, костюмы, предметы обихода, архитектурные сооружения живут своей жизнью, имеют свое начало, возрастные изменения, старость, смерть. Во все это надо проникнуть и постараться убедить всех, не подлаживаясь под удобства среднестатистических представлений. Стилизация для меня как раз и есть нечто усредненно выравненное не в духе эпохи, а в стиле театральных подмостков, где так называемая «культура речи» обкорнала, обстрогала, отполировала всю теплую шероховатость подлинной фактуры языка. Вот эта стилизация для меня совершенно неприемлема.

‹...›

С Г. Я убежден в том, что во множестве современных лент утерян масштаб мышления. И происходит это от неумения создать социальный фон, нежелания вести настоящую глубокую разработку проблемы.

И здесь вы правы: весь вопрос состоит в том, насколько художник умеет дать разбег рассказываемой истории, как он начинает движение, которое затем домыслит зритель, какой социально-исторический заряд содержится в произведении.

У нас в большом ходу сейчас так называемая «нравственная тематика» или, скажем, «школьная повесть». Боюсь, и я тут руку приложил: много писал об этом, говорил, да и мои картины в этом ряду тоже стоят.

Но вот понакрутили предостаточно. И давненько уже вроде бы ясно, что добро лучше, чем зло, что надо беречь, сохранять свое чувство, что предавать товарищей нехорошо, что государство обижать негоже... В общем, множество полезных сведений из этих картин зритель уже почерпнул. И начинает эта «художественная информация» надоедать, и все сильнее. Ну, просто нельзя уже больше смотреть картины про то, как родители спорят с детьми (они будут спорить и далее), как учителя недопонимают учеников (и это совершенно естественно), как разворачиваются треугольники, четырехугольники и иные геометрические фигуры на фоне заводских корпусов или вычислительных центров (и любовные треугольники, видимо, сохранятся в дальнейшем). Словом, мы жуем одно и то же, а масштабы все мельчают и мельчают. Это совершенно естественно.

Сергей Герасимов. Актуальность истории. Беседа Г. Масловского. // Искусство кино № 9, 1980.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera