В «Большевике» (первый вариант «Юности Максима») участвовали три парня. Дему мы пригласили играть этого артиста — Бориса Петровича Чиркова.
А потом стало ясным, что Максим — именно он.
И начались те самые репетиции, к которым я привык за годы труда в мастерской. Роли в окончательном виде еще не было, сценарий писался и переписывался на ходу. Каждый день (несколько месяцев) мы трудились с Чирковым. Скоро мы стали понимать друг друга с полуслова. ‹…›
Работа над сценарием сливалась с репетициями, на ходу выстраивались отношения, сцены, диалог.
А Максим все наглел. Ему уже не было удержу. Был у нас в сценарии матрос — политический арестант. Он лихо отвечал в камере тюремщику, давал сдачи палачу околоточному. На репетициях стало ясно — моряка не нужно, именно так должен поступать Максим. На каждой репетиции Максим не только забирал себе все лучшие реплики, но и теснил других героев: отходите-ка, братцы, назад, на второй план.
Пусть читатель не поймет меня превратно, будто Чирков отбирал роли у других исполнителей. Борис Петрович — один из самых благородных и скромных артистов, никогда бы он не позволил себе обидеть товарища. Нет, это нахальничал сам Максим. В нем было сердце фильма. И все, что придумывалось лучшего, естественно отходило ему; ведь он был самым любимым, самым интересным, самым своим. Ради него все и затевалось.
Хотелось наградить Максима и пением Чиркова. Но песни, которые знал Борис Петрович, Максим не брал; он был питерский, пролетарский чистых кровей, ничего деревенского в нем не было. И печальная протяжность, стон крестьянской песни не могли слышаться в пригороде.
Ежедневно ассистенты приводили из пивных города гармонистов, разыскивали дряхлых эстрадников. Сколько таких певцов я тогда прослушал! ‹…›
И вот однажды, когда уже и вера в саму необходимость песни проходила, подвыпивший гармонист заиграл вальс, затянул сиплым голосом:
Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой...
Ни секунды сомнения не было. Это была она, любовь мгновенная, с первого взгляда, вернее — слуха. ‹…›
Впрочем, это была не песня, скорее голос Максима, совсем юный, мило простецкий, немного лукавый, задушевный. ‹…›
Козинцев Г. Глубокий экран // Козинцев Г. Собрание сочинений:
В 5 т. Т. 1. Л.: Искусство, 1982.