‹…› Нет, нет у Чиркова ни мощного, рыкоподобного голоса, нет величественности в его осанке, нет монументальности в его фигуре, словом, ничего нет из того, что еще не так давно полагалось необходимейшими свойствами для героя.
Но меняются времена, меняется и представление о герое, меняется и понимание того, что собственно должно быть основным в самом образе героя. И характернейшим примером произошедшей перемены может служить образ Максима, воплощаемый Б. П. Чирковым.
Авторы кинотрилогии, посвященной Максиму, Г. Козинцев и Л. Трауберг характеризовали своего героя как «Тиля Уленшпигеля из-за Нарвской заставы». Самое слово «Уленшпигель» включает понятие «зеркало». Биография Максима должна была явиться зеркалом, сгустком, художественным обобщением биографий целого поколения большевиков, питерских, московских, сормовских, уральских рабочих, ставших участниками революционного движения еще в те годы, когда мрак жестокой реакции кое-кому мог показаться безнадежным, бескрайним и безвыходным.
‹…› Ум, находчивость, отвага, жизнерадостность, веселость — все эти качества должны были быть у героя как сами собой подразумевающиеся. И в то же время, герой фильма должен был расти и действовать в картине не как обаятельнейший «сверхчеловек», «чудо чудес», чародей, этакая всемогущая, всевидящая и всеспасающая палочка-выручалочка. В тесной связи с массой, как полноправный ее представитель, в тесной связи с партией большевиков, как ее верный ученик — передовой боец, — таким должен был быть показан герой картины.
«Я — ваше зеркало», — так должен был говорить Максим, говорить всей своей биографией, говорить всей своей личностью лучшей, передовой части зрительного зала советского кино. И если многим зрителям фильмов о Максиме по самому возрасту своему нельзя признать Максима зеркалом, то, смотря эти картины, они должны мечтать сделать свою жизнь «по Максиму».
Все это требовало от актера не только глубочайшего проникновения в самый образ Максима, но и целого ряда таких качеств, которые позволили бы признать Максима «зеркалом» целого поколения большевиков, таких качеств, которые безошибочно завоевали бы внимание, любовь, симпатии и уважение зрителя.
Выбор Чиркова для исполнения центральной роли в картине явился одним из самых верных и, в известной степени, предрешавших удачу начатого дела шагов режиссуры. В кино Чиркову довелось до этого сыграть всего лишь несколько ролей. Но даже эти роли — от Сеньки в «Подругах» до замечательного эпизода в «Чапаеве», эпизода, стоившего иных эпопей, наглядно свидетельствовали о замечательных возможностях актера. Подкупающая, обаятельная простота интонаций, ясность, приветливость, лукавость взгляда, умеющего быть не только проказливо задорным, но и суровым, решительным, стальным. Обыденность, будничность, «заурядность» самого облика актера — и в то же время исключительная яркость каждого слова и движения, яркость характера. Чудесная способность органического переключения в образ, умение сделать поступки героя живыми, естественными, как бы самими собой подразумевающимися. Темперамент, который неизменно ощущается в поступках и редко прорывается наружу, клокочущий под тонкой «корочкой» спокойной, слегка флегматичной внешности. И юмор, неиссякаемый юмор, сверкающий где-то в уголках глаз, извилинах губ, в тончайших оттенках интонаций, юмор, особенно чарующий потому, что он как бы пульсирует в самих кровеносных сосудах героя.
И когда такой человек появляется на экране, зритель сразу же протягивает ему руку дружбы. Не могут лгать такие глаза, не может обманывать такая улыбка, не может не вызвать встречной улыбки, улыбки теплой и радушной, песня, распеваемая таким героем, и как ни глуповаты слова этой песни, бесхитростной и шутливой, зритель читает между ее строками.
‹…› С точки зрения классической эстетики, наружность Чиркова никак нельзя признать красивой. «Обязательно курносый», — отнюдь не сокрушенно, а с некоторым даже восхищением говорит Сенька—Чирков своей подруге Зое, мечтая о будущем сыне («Подруги»). Сенька не обманывается в своей наружности, как не обманывается в ней и Чирков. Но зритель любит его именно таким, каков он есть, — не красивым, а привлекательным, «обязательно курносым», чуть-чуть увальнем, на первый взгляд, но именно на первый, обманчивый взгляд, — на деле он ловок и энергичен.
‹…›
Зритель кредитует Чиркова при первом же появлении актера на экране, кредитует любовью, вниманием. Перед Чирковым неизменно маячит опасность остаться вот таким «героем в кредит», героем, популярность которого завоевана уже одними «ценными дарами природы».
‹…›
Немало справедливых нареканий, немало глумливых насмешек вызвали стандартные сценические образы «железобетонных коммунистов», пресловутых «кожаных курток». Наивный, приспособленческий характер носили попытки «утеплять» такие образы посредством скоромной рюмки водки, которую герои выпивали для доказательства своих человеческих слабостей, — человек, мол. «Железобетонные» роли чужды Чиркову по самому характеру его индивидуальности. Но разве не ясно, что просто лирический и только лирический, просто симпатичный и только симпатичный, злоупотребляющий этой своей обаятельностью и простотой герой является не чем иным, как оборотной стороной «железобетонника», он так же далек от подлинной правды чувств, от внутреннего мира людей нашей действительности, как и «бетонная» схема.
‹…›
Десятки и сотни людей, десятки и сотни черточек, самых противоречивых, на первый взгляд, подмеченных то там, то здесь, пошли на «сплав» образа Максима. И, как то часто бывает в актерской работе, переплавом оказались захвачены не только непосредственные наблюдения «из жизни», но и целый ряд черт, накопленных уже актерской биографией Чиркова, черт, которые в той или иной мере сказались в ранее сыгранных образах. Словом, если произвести театроведческий «химический анализ» образа Максима, то в нем можно было бы найти десятки элементов прежних ролей актера.
Дрейден С. Борис Чирков // Искусство кино. 1937. № 8.