Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Юноша на дороге
Режиссер о своем учителе Григории Козинцеве

На знамени фэксов было начертано: «Лучше быть молодым щенком, чем старой райской птицей». Мне кажется, что этот девиз Козинцев пронес через всю свою жизнь. И потому (хотя я имел счастье в течение многих лет знать его, общаться с ним, видеть его и слышать) он для меня навсегда остался таким, каким я увидел его первый раз на вступительном экзамене во ВГИКе. Остался вечным юношей, обладавшим не только юношеской фигурой и мальчишескими порывистыми манерами, но и поразительной свежестью и нешаблонностью мышления, искрометным остроумием, великолепной ироничностью, отточенной парадоксальностью высказываний. А как он свистел, без помощи пальцев, как-то по-особому закладывая язык между зубами! Это был свист «соловья-разбойника», от которого сотрясались стекла. И еще одно главное в его мышлении и поведении: ему всегда сопутствовало изящество.

Вот такого Козинцева я и увидел впервые в сентябре 1944 года в одной из аудиторий киноинститута, где шли экзамены на режиссерском факультете, куда я поступал в числе других жаждущих приобщиться к великому искусству кинематографа, поступал после тяжелого ранения на фронте и долгого лечения в госпитале. ‹…›

Передо мной за столом комиссии сидел человек с длинным лицом, на котором живой трепещущей мыслью светились глаза. В этих глазах ощущались интерес к абитуриенту и какая-то все время зреющая и готовая прорваться наружу шутливость, ироничность. Одет он был так, что это тоже обращало на себя внимание. Еще не кончилась война, одевались в то, что было. По тому, как был одет Козинцев, сразу было ясно, что это кинорежиссер; так, во всяком случае, представлялся он мне в моем юношеском воображении. На нем был пиджак из материала «букле» (это я теперь знаю) в искорку, серые фланелевые брюки, замшевые ботинки. Темная рубашка подчеркивала светлость пиджака, а галстук венчал все своей гармоничностью и фактурой — плотной слегка ворсистой шерсти.

Обращали на себя внимание руки. Ладони с длинными пальцами пианиста, живущие какой-то своей, только им присущей пластикой, чрезвычайно выразительной, помогающей движению мысли. Запомнилось, как во время разговора он прикрывает рот тыльной стороной ладони. ‹…›

Голос Козинцева. В первый момент, когда он заговорил тогда на экзамене, мне больше всего захотелось засмеяться, и я с трудом удержался. Этот молодой мужчина заговорил высоким, почти женским или, в крайнем случае, мальчишеским голосом. Только потом я узнал, что Козинцев сорвал голос на съемках. Этот голос в первый момент поражал, но к нему как-то быстро привыкали. Даже теперь, читая книги Козинцева, я не просто воспринимаю глазами написанное, я слышу, как это все говорил Григорий Михайлович.

Когда меня демобилизовали из армии как инвалида Отечественной войны, то в госпитале в виде особой награды мне выдали американскую посылку вместо полагающейся солдатской формы. На мне был оранжевый в желтую клетку пиджак, мохнатые брюки шоколадного цвета и ботинки на невероятно толстой подошве. Конечно, я не решился надеть на этот костюм боевые награды и гвардейский значок. Да еще в руках у меня была тросточка, недавно заменившая костыли. Я только теперь представляю, какое впечатление моя персона должна была производить на преподавателей ВГИКа. Как я узнал позже, увидевший меня в таком виде прекрасный педагог Сергей Константинович Скворцов недвусмысленно сказал своим коллегам: «Этот метропольный мальчик недолго у нас продержится!» Дело в том, что тогда «высокая» московская шпана крутилась возле гостиницы «Метрополь».

У Козинцева, может быть, потому, что он любил цирк, мой костюм скорее даже породил повышенный интерес к моей персоне. Во всяком случае, на следующий день я узнал, что принят на первый курс в его мастерскую с первого тура, за что всегда буду благодарить судьбу и Григория Михайловича. Это было немыслимое счастье — стать одним из студентов режиссерского факультета, учеником Козинцева. ‹…›

Когда ты работаешь рядом с Козинцевым, Москвиным, Енеем — это настоящая школа. Я просто бросал учебу в институте и ехал в Ленинград, чтобы практически работать на съемках фильма «Пирогов», который снимал тогда Козинцев. И мастер привлекал нас к серьезной работе. Мне, например, была поручена сцена на рынке, когда Пирогов видит, как рубят мясо, и его осеняет научная идея, новая в хирургии. Нужно сказать, что Козинцев требовал исключительной тщательности в проработке второго плана. И я старался, как мог. Необходимо было воссоздать фигур двадцать второго плана: торговцы сбитнем, коробейники и так далее. Мне удалось достать удивительный альбом: кто-то в свое время составил музыкальный альбом выкриков торговцев, положил эти выкрики на ноты. И я требовал от актеров второго плана, чтобы они кричали именно так.

Козинцев допускал меня и к перезаписи. Я сидел (страшно сказать!) рядом с Шостаковичем, с классным звукооператором Волком и учился ремеслу — сочетанию шума и музыки. Я и здесь прошел школу Козинцева: каждый шум в картине для меня музыкален, он может дать ощущение живой сцены, а может и умертвить ее. Раньше этим занимались сами режиссеры, ведь это процесс творческий. ‹…›

Умение Козинцева работать с актером было удивительным. Актер был главным для мастера. Конечно, он требовал вслед за системой Станиславского, чтобы актер понимал и сквозное действие, и зерно роли, но доля импровизации в игре актера на площадке у Козинцева была велика. К каждому актеру он находил свой ключ и работал по-разному. ‹…›

Я спросил как-то у мастера: «Кто ваши любимые артисты?» И он ответил: «Те, кто меня удивляет». Однажды он позвал меня на съемку и сказал: «Вы увидите, как произойдет чудо». Снималась сцена в госпитале. Пирогов садился на кровать раненого солдата и разговаривал с ним. Пирогова играл потрясающий и очень любимый Козинцевым актер Константин Скоробогатов. Пирогов — Скоробогатов садился к покалеченному войной солдату на кровать, и по его совершенно каменному, тяжелому, неподвижному лицу текла слеза. Это было действительно чудо: так войти в образ, чтобы сочетать жесткость хирурга с глубокой внутренней скорбью.

В своей статье о Чаплине Козинцев писал когда-то: по длинной дороге идет маленький человек, идет туда, где далеко за горами живет синяя птица, которую уже давно ищут люди. Григорий Михайлович тоже шел по этой длинной дороге и в том же направлении, он упал по дороге, в пути, еще многое не сделав из того, что замышлял, но он так и не превратился в «райскую птицу». Он оставил нам свои книги, свои фильмы, в которых бьется пульс времени, он оставил нам живую человеческую память — свою жизнь, жизнь подлинно народного художника. Он оставил нам гордое право называть его Учителем, право, которое надо оправдывать каждым днем своей жизни.

Ростоцкий С. Вечный юноша // Искусство кино. 1996. № 8.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera