В жизни каждого человека бывают дни, которые поворачивают его биографию в ту или другую сторону. Так я, несмотря на то что родилась задолго до 1941 года, именно июньские дни 1941 года считаю днями своего рождения. Война для меня, как и для каждого из нас, оказалась настоящим жизненным университетом, огромной и беспощадной проверкой.
Раньше я чувствовала себя главным образом актрисой: успехи и неудачи на сценическом поприще были для меня основным в жизни. Когда разразилась война, я впервые почувствовала себя не только актрисой, но прежде всего гражданином своей страны. Может быть, это и дурно, что второе и главное рождение пришло ко мне так поздно, что для этого потребовались грозные дни войны. Но лгать я не хочу — это рождение пришло именно тогда.
Мы снимали в то время на ленинградской киностудии лермонтовский «Маскарад». И когда съемки были окончены, нам предложили выехать в Среднюю Азию, ибо с первых же дней над нашим городом нависла вражеская авиация, а фашистские полчища, вооруженные танками, бронемашинами, самоходными орудиями, рвались к городу Ленина, взметая по дорогам черную пыль.
«Из Ленинграда никуда не уеду», — решила я. ‹…›
Мне предложили очень интересную работу в одном из отделов Политуправления Ленинградского фронта. Выдали шинель, пилотку, пистолет ТТ и взамен паспорта — удостоверение личности, в котором значилось мое новое звание — политрук. Это были дни, которые запомнятся на всю жизнь. Ни в одном фильме мне не придется, наверное, сыграть такую роль, какая выпала на мою долю тогда в осажденном Ленинграде.
…Беседы с бойцами и офицерами тут же, на переднем крае, потому что весь город был передним краем, всюду был фронт; листовки, набиравшиеся мгновенно, со страниц, на которых еще не просохли чернила. И все это под непрерывный гул немецких бомбардировщиков. В дом, где находилась редакция «Ленинградской правды» и все мы готовили листовки, предназначенные для немецких солдат, не раз попадали бомбы. И сама редакция, вместе с домом, постепенно «снижалась», переезжая сначала с четвертого этажа на третий, потом с третьего на второй, пока мы не дошли до типографии, помещавшейся в подвале. Это считалось уже бомбоубежищем; дальше, как говорится, ехать было некуда, да и незачем, ибо от непосредственной близости редакции к цехам типографии оперативность наших изданий — листовок — только увеличилась.
Все свободное от работы в Политуправлении время я проводила в госпитале. Вначале я работала санитаркой, позднее — медицинской сестрой.
Тогда произошел памятный для меня случай. В моей палате лежал летчик с сильными ожогами головы. Долгие недели врачи опасались за его жизнь, а летчик целыми днями молчал или едва слышно, точно наедине с собой, шептал: «Если ослепну — все равно мне не жить». Мы знали фамилию летчика, в больничной карточке значились его инициалы, но полного его имени никто в палате не знал. И вот однажды в операционной при перевязке из-под темного, обуглившегося века вдруг выглянул ясный, ярко-голубой глаз.
— Вижу … — не веря себе, прошептал летчик.
— Ну, раз вы нас сегодня видите, так скажите же: как вас зовут? — попросила я.
И он прямо тут же, в операционной, счастливым, мальчишески звонким голосом запел: «Саша, ты помнишь наши встречи в приморском парке на берегу…». Летчика звали Сашей, и с той поры эта старая, тысячу раз слышанная песня стала мне особенно дорогой.
Нередко тайком я устраивала раненым, не дожидаясь официального разрешения врачей, свидание с женами, приглашая их в палату под видом сандружинниц, а иногда «проводила» их и прямо через окно. Но, право же, это только улучшало состояние моих пациентов.
Работа в Политуправлении и госпитале продолжалась до той поры, пока не было принято решение о создании хроникальной картины о Ленинграде. Вспомнили тут об оставшихся в городе кинематографистах — режиссерах С. А. Герасимове, М. К. Калатозове и обо мне. Нам предложили немедленно взяться за работу. Картина была задумана как фильм о комсомоле, но впоследствии она выросла в большой полнометражный фильм о ленинградцах. «Непобедимые» — так называется наша картина.
Ленинград представлен здесь таким, каким он был в самые тяжелые дни: по опустевшим, заснеженным улицам города идут строгие колонны бойцов и ополченцев, артиллерия и танки, изготовленные здесь же, в промерзших, но по-прежнему работающих цехах Кировского и других ленинградских заводов.
Комсомольские бригады заходят в темные, омертвевшие дома, молодежь идет на помощь обессилевшим от голода и холода людям. ‹…›
По нескольку раз в день нам приходилось прекращать съемку из-за жесточайших бомбардировок. Но только когда в один из павильонов попала бомба, мы, чтобы не лишать фронта картины, уехали заканчивать ее в Алма-Ату. В декабре 1942 года уже с готовой картиной вернулись мы в Ленинград. Мы привезли картину к ее героям.
Весной 1943 года мы приехали в Москву, где уже началось возрождение студии «Мосфильм». Первая картина, в которой я снялась здесь, была «Большая жизнь» по сценарию Герасимова. ‹…›
Жизнь и работа в осажденном Ленинграде, мой великий жизненный университет — все это не прошло бесследно. И мне кажется, что теперь я знаю что-то очень большое, чего еще не успела, но что непременно должна сказать.
Макарова Т. Незабываемое // Когда пушки гремели. М.: Искусство, 1973.
Репринтное издание: «Красноармеец». 1945. № 3–4.