Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
«Асанову я знала по рассказам Ромма»
Елена Кузьмина о съемках в фильме «Беда»

Как всегда, вдруг раздался телефонный звонок и женский голос попросил свидания.

Ко мне пришли Динара Асанова, ее ассистент Кривицкая и помощник режиссера, лохматый человек, с трогательными, восторженными глазами.

Асанову я знала по рассказам Ромма. Она была его ученицей, он часто ее хвалил. Я с интересом разглядывала ее. Почти высокая женщина. Тонкие выразительные руки с длинными пальцами. Улыбка, открывающая красивые крепкие зубы. Больше всего меня удивили ее волосы. Они имели темный цвет при спокойном положении головы, но стоило ей резко повернуться, как из-под верхнего слоя проглядывали совершенно белые седые пряди. Невероятно! Совсем молодая — и седая.

Слушала я ее с интересом, вероятно, еще и потому, что часто улавливала знакомые интонации Ромма. И про себя я решила, что готова работать с ней.

Долго сидели. Разговаривали. О чем, не помню. Так. Под конец Динара сказала:

— Мы отсюда не уйдем, пока не получим вашего согласия...

Я не могла дать ответ, не ознакомившись со сценарием. А когда прочла сценарий — пришла в уныние. Предназначавшуюся мне роль я играть не могла. Любовно выписанный образ женщины не подходил ко мне ни с какой стороны. Простая, почти неграмотная женщина, вся ушедшая в свое горе. Роль явно бытовая — для меня это была чужая роль. С огорчением я отказалась. Асанова отказа моего не принимала: когда она в чем-то убеждена и заинтересована, сдвинуть ее с этого невозможно.

Динара объясняла, что будет снимать фильм почти документальный. Что опустившаяся от горя женщина в лучшие времена могла быть и учительницей, и библиотекарем, и вообще иметь какое угодно занятие. Никакого значения это не играло. Главное — ее теперешнее горе.

Такое решение меня устраивало. Я согласилась. Да и Ленинград — мой город. Моя актерская жизнь началась именно там. Может, это судьба, думала я, может, моя вторая актерская жизнь начнется именно там.

К тому же мне очень хотелось проверить, насколько жива пластическая выразительность немого кинематографа.

Ленинград встретил меня неприветливо. Холодными дождями, неудачной пробой и последовавшим запрещением художественного совета сниматься в этой роли.

Огорченная, я собралась обратно в Москву Но тут вмешалась упрямая Асанова. Как уж там ей удалось переубедить серьезных людей — не знаю, но вместо Москвы я выехала в экспедицию.

Конечно, в работе мне помогло «третье дыхание». Громоздкие сапоги, тяжелая одежда, бесконечные хождения, не кончающийся дождь, летний дом отдыха без всяких удобств, в котором разместилась наша съемочная группа, — все это жизнь не украшало. Да еще хмурый автор, который никак не хотел со мной встретиться. Я ему явно была несимпатична.

Очень меня беспокоил мой внешний вид. Поверят ли мне? Не получусь ли я под «горестную старуху»? Но как только начались съемки в поселке, я успокоилась.

Снимали сцену, где мать бродит вечером в поисках сына. Для этого эпизода нашли горького пьяницу и попросили его полежать под забором. Когда я наклонилась к нему, чтобы рассмотреть, не сын ли это, он зло отмахнулся от меня:

— Уйди, бабка. Я занятой...

Признал за свою, поселковую. Уже хорошо. Когда построили «стекляшку», то есть пивной ларек, тут каждый вечер стал появляться пьяный интеллигент. В гольфах, с вязаной шапочкой на голове, с рюкзаком за плечами. Он все время крутился около съемочного аппарата, читал стихи, рассказывал какие-то «байки».

Я его явно раздражала. Как только он меня видел, тут же говорил:

— Шла бы ты, бабка, домой! Ни хрена не понимаешь, а тоже крутишься тут. Не скалься... Веселого для тебя ничего нет.

Значит, тоже, как говорится, «признал». Трезвая часть поселка, больше всего молодежь с неизменной гитарой, тоже гнала меня:

— Ишь, старая! В артистки захотела... Ха-ха-ха! Может, пивка дать?..

В общем, за свою внешность я стала спокойна. Никто не видел во мне актрису Я была своя. Сколько вокруг ходило таких же несчастных женщин!

Осталось самое главное. Внутреннее состояние женщины, которую я играла, ее горе и боль. Пыталась не высказывать эту боль словами. Только глаза, иногда незаметное движение рук, спины.

 Петренко с такой достоверностью и силой играл пьяного, что не увлечься им было невозможно. И Асанова почти все сцены, принадлежащие матери, отдала сыну. Наверное, бог меня покарал за автора. Решив не огорчаться, я играла оставшиеся на мою долю эпизоды, вспоминая немой кинематограф, — минимум слов и максимум выразительности.

Вероятно, что-то получалось. Люди, видевшие уже снятый материал, говорили мне хорошие слова.

Только никто не понимал, почему так трогает мать. Почему так близки становятся ее страдание и боль, хотя эта женщина почти безмолвна. Даже Асанова однажды обрадовала меня:

— Я не понимаю, что происходит, но вы стареете от кадра к  кадру.

Значит, мои мучения и горести не остались втуне. Значит, пластика немого кино имеет право на жизнь и в сегодняшнем кинематографе. Если бы было больше места, вероятно, я могла бы сделать больше.

Кузьмина Е. Третье дыхание // О том, что помню. М.: Искусство, 1989.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera