Когда тебе шестнадцать лет, когда ты попадаешь в большой город и остаешься совсем одна, когда тебе нужна рука, которая тебя направляет, когда тебе нужен добрый совет, то невольно ищешь человека, которому начинаешь глубоко верить, и сердцем прирастаешь к нему.
Таким человеком для меня был Трауберг. Я чувствовала, что и Леонид Захарович поверил в меня. Несмотря на все мои огорчительные неудачи, на все мое частое трюкачество, он неизменно продолжал верить в меня.
Козинцев в те годы, когда ему было еще очень мало лет, был эгоистичен. Он в нас, учениках, видел не человека, а материал для работы. А так как во мне долго этот материал не проявлялся, Козинцев был очень жесток со мной и всячески старался избавиться от меня. Трауберг упорно продолжал верить в меня. Он не дал меня отчислить из мастерской. Когда меня пробовали на главную роль в фильме «Новый Вавилон», он делал все от себя зависящее, чтоб утвердили именно меня.
На съемках Козинцев требовал от меня результата. Трауберг разговаривал со мной. Что-то мне объяснял. В чем-то убеждал. За что-то ругал. Чему-то учил.
У нас в ФЭКСе никто ни с кем не дружил. Все жили своей, никому не известной жизнью и встречались только в мастерской. Трауберг ввел меня к себе в дом. Его жена, Вера Николаевна Ланде, остроумная, резкая на язык, поняла Трауберга и взяла надо мной человеческое шефство. У меня в жизни появились люди, которым хотелось подражать. Люди, которые желали мне добра. Я им верила. В том опасном возрасте, когда из меня вылуплялся человек, я была под влиянием этой семьи. И вот такая, какая я есть — в чем-то хорошая, в чем-то, вероятно, плохая,— я должна быть благодарна этим людям. Трауберг твердо вел меня за руку с шестнадцати и до двадцати одного года. Он сделал меня человеком, и я себя, пожалуй, ни в чем постыдном в своей жизни упрекнуть не могу.
Все это делалось Траубергом как будто между прочим, на ходу. Я помню, как сидела в темном углу и, размазывая льющиеся по щекам слезы, жаловалась на кого-то из наших женщин. Помню, я причитала:
— Что уж я, и не человек? Им можно, а мне нельзя?!
Они все вредные сплетницы. Они все хотят, чтоб Козинцев поверил, что я совсем плохая и что от меня надо избавиться. Вот я стану тоже женой какого-нибудь большого начальника, тогда я им скажу, какие они есть...
Трауберг, как всегда, вовремя подвернулся под руку и начал меня отчитывать. Он говорил, что я просто еще нахальная девчонка. Он велел мне «зарубить себе на носу», чтобы я не смела никого осуждать и слушать сплетни:
— Если вы хотите стать человеком, найдите в себе силы быть доброй к людям. Попробуйте прощать им их недостатки. Не вмешивайтесь в сплетни. Пусть грязь вас не касается. Старайтесь удержать от этого и других. Подумайте хорошенько над моими словами. И если поймете, тогда и искусство ваше будет доброе и человеческое. Эти слова я запомнила на всю жизнь, и они часто помогали мне поступать правильно.
Трауберг — небольшого роста. Кажется пухлым. Руки и ноги у него коротковаты, зато большая голова. Ходит переваливаясь уточкой, немного лениво и на ходу размахивает рукой. Чуть выпуклые глаза всегда смотрят насмешливо и добро. В те далекие времена, когда я училась в мастерской, Трауберг был абсолютно добр. Его доброта вошла у нас в поговорку, и это очень раздражало его. Почему-то ему хотелось казаться строгим и сердитым. Хотелось казаться гораздо хуже, чем он есть на самом деле. Ему хотелось, чтоб мы его боялись. А мы его совсем-совсем не боялись. Мы его любили, уважали, очень ценили и, несмотря ни на что, несли к нему все наши горести и радости.
Такая игра в злого человека на протяжении многих лет, вероятно, не проходит даром. Это притворство вошло в привычку. Он теперь даже разговаривает совсем по-другому. В глазах его стали появляться недобрые искорки, и теперь люди, имеющие с ним дело, не говорят, что Трауберг добр. Наоборот. И как я ни спорю, мне не верят, А я знаю его глаза, его взгляд. По-моему, он все такой же. Только появилась, вероятно, уже привычная бравада. А сердце у него все равно доброе, незащищенное.
Когда я пришла в ФЭКС, были Козинцев и Трауберг. Отдельно, казалось, они не существовали. Они создали свою мастерскую вместе. Они писали сценарии вместе. Они ставили фильмы вместе. Для всех тогда содружество было чем-то неразделимым. Только после того как прошло несколько лет, я поняла, это далеко не так. Они никогда не были чем-то целым. Они просто дополняли друг друга. Ну, как яблоня и яблоко, что ли. Козинцев всегда немного витал над землей. Трауберг твердо ступал по земле. Он часто заставлял Козинцева возвращаться на землю. И это содружество создало несколько великолепных фильмов, вошедших в историю советского кино. В общем, это совершенно разные люди. Полная противоположность друг другу. Может, в этом и был весь смысл содружества? Не знаю...
У Трауберга невероятная память. Уникальная! Он почти дословно помнит и помнил все, что он когда-либо прочел или слышал. Вероятно, это помогало ему в чтении лекций по теории и истории кино. Более интересных лекций я не помню.
Один человек сказал мне, что Трауберга режиссера погубила невероятная память и лень, которой он отличался и в молодые годы. Нередко можно встретить людей, обладающих абсолютным музыкальным слухом, хотя сами не умеют ни играть, ни петь. Мне кажется, что Леонид Захарович Трауберг принадлежит именно к таким людям. Он всегда точно знает, что и как надо. Часто бывало, когда мы репетировали какую-нибудь сцену с Козинцевым и у нас что-то не получалось, Трауберг как бы между прочим бросал свое замечание — и сцена получалась. И это повторялось не раз и не два.
Когда же Траубергу приходилось самому быть хозяином съемочной площадки, ему хотелось скорее все отснять, и он гнал все дальше и дальше. Он не мог, как Козинцев, терпеливо, часами репетировать с актерами, добиваясь точного результата. Когда Козинцев смотрел на экране отснятый Траубергом материал, он начинал что-то бурчать, все браковал и все переснимал. Вероятно, Траубергу это было неприятно, но он имел мужество не спорить и не обижаться. Зная щепетильность и обидчивость Козинцева, Трауберг старался держаться в тени. Всегда на первом плане был Козинцев. Но если надо было спорить, защищать свои позиции с трибуны, в печати или в непосредственном столкновении с «сильными мира сего», впереди шел Трауберг.
В общем, Козинцев и Трауберг великолепно дополняли друг друга. Невозможно было представить себе, что они расстанутся. Но они расстались. Что послужило причиной их разрыва, я не знаю. Я с ними не работала много лет и даже виделась редко и случайно, но, вероятно, где-то глубоко в себе крепко любила их обоих. Их разрыв был для меня событием совершенно неожиданным и очень горьким. Думаю, что не только для меня одной. Мне казалось, что талантливого художника разрубили пополам. Когда каждая половина обрела себя, то Козинцев перестал чувствовать землю и ушел в Сервантеса, в Шекспира... Трауберг же попробовал что-то снимать сам, но, вероятно, как сказал тот человек, от лени махнул на это хлопотливое дело рукой и, пользуясь своей удивительной памятью, ушел в лекции.
Грустно!..
Кузьмина Е. Леонид Захарович Трауберг // Кузьмина Е. О том, что помню. 2-е изд., доп. М.: Искусство, 1989.