Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Абсолютный слух
Елена Кузьмина об уроках Трауберга

Когда тебе шестнадцать лет, когда ты попадаешь в большой город и остаешься совсем одна, когда тебе нужна рука, которая тебя направляет, когда тебе нужен добрый совет, то невольно ищешь человека, которому начинаешь глубоко верить, и сердцем прирастаешь к нему.

Таким человеком для меня был Трауберг. Я чувствовала, что и Леонид Захарович поверил в меня. Несмотря на все мои огорчительные неудачи, на все мое частое трюкачество, он неизменно продолжал верить в меня.

Козинцев в те годы, когда ему было еще очень мало лет, был эгоистичен. Он в нас, учениках, видел не человека, а материал для работы. А так как во мне долго этот материал не проявлялся, Козинцев был очень жесток со мной и всячески старался избавиться от меня. Трауберг упорно продолжал верить в меня. Он не дал меня отчислить из мастерской. Когда меня пробовали на главную роль в фильме «Новый Вавилон», он делал все от себя зависящее, чтоб утвердили именно меня.

На съемках Козинцев требовал от меня результата. Трауберг разговаривал со мной. Что-то мне объяснял. В чем-то убеждал. За что-то ругал. Чему-то учил.

У нас в ФЭКСе никто ни с кем не дружил. Все жили своей, никому не известной жизнью и встречались только в мастерской. Трауберг ввел меня к себе в дом. Его жена, Вера Николаевна Ланде, остроумная, резкая на язык, поняла Трауберга и взяла надо мной человеческое шефство. У меня в жизни появились люди, которым хотелось подражать. Люди, которые желали мне добра. Я им верила. В том опасном возрасте, когда из меня вылуплялся человек, я была под влиянием этой семьи. И вот такая, какая я есть — в чем-то хорошая, в чем-то, вероятно, плохая,— я должна быть благодарна этим людям. Трауберг твердо вел меня за руку с шестнадцати и до двадцати одного года. Он сделал меня человеком, и я себя, пожалуй, ни в чем постыдном в своей жизни упрекнуть не могу.

Все это делалось Траубергом как будто между прочим, на ходу. Я помню, как сидела в темном углу и, размазывая льющиеся по щекам слезы, жаловалась на кого-то из наших женщин. Помню, я причитала:

— Что уж я, и не человек? Им можно, а мне нельзя?!

Они все вредные сплетницы. Они все хотят, чтоб Козинцев поверил, что я совсем плохая и что от меня надо избавиться. Вот я стану тоже женой какого-нибудь большого начальника, тогда я им скажу, какие они есть...

Трауберг, как всегда, вовремя подвернулся под руку и начал меня отчитывать. Он говорил, что я просто еще нахальная девчонка. Он велел мне «зарубить себе на носу», чтобы я не смела никого осуждать и слушать сплетни:

— Если вы хотите стать человеком, найдите в себе силы быть доброй к людям. Попробуйте прощать им их недостатки. Не вмешивайтесь в сплетни. Пусть грязь вас не касается. Старайтесь удержать от этого и других. Подумайте хорошенько над моими словами. И если поймете, тогда и искусство ваше будет доброе и человеческое. Эти слова я запомнила на всю жизнь, и они часто помогали мне поступать правильно.

Трауберг — небольшого роста. Кажется пухлым. Руки и ноги у него коротковаты, зато большая голова. Ходит переваливаясь уточкой, немного лениво и на ходу размахивает рукой. Чуть выпуклые глаза всегда смотрят насмешливо и добро. В те далекие времена, когда я училась в мастерской, Трауберг был абсолютно добр. Его доброта вошла у нас в поговорку, и это очень раздражало его. Почему-то ему хотелось казаться строгим и сердитым. Хотелось казаться гораздо хуже, чем он есть на самом деле. Ему хотелось, чтоб мы его боялись. А мы его совсем-совсем не боялись. Мы его любили, уважали, очень ценили и, несмотря ни на что, несли к нему все наши горести и радости.

Такая игра в злого человека на протяжении многих лет, вероятно, не проходит даром. Это притворство вошло в привычку. Он теперь даже разговаривает совсем по-другому. В глазах его стали появляться недобрые искорки, и теперь люди, имеющие с ним дело, не говорят, что Трауберг добр. Наоборот. И как я ни спорю, мне не верят, А я знаю его глаза, его взгляд. По-моему, он все такой же. Только появилась, вероятно, уже привычная бравада. А сердце у него все равно доброе, незащищенное.

Когда я пришла в ФЭКС, были Козинцев и Трауберг. Отдельно, казалось, они не существовали. Они создали свою мастерскую вместе. Они писали сценарии вместе. Они ставили фильмы вместе. Для всех тогда содружество было чем-то неразделимым. Только после того как прошло несколько лет, я поняла, это далеко не так. Они никогда не были чем-то целым. Они просто дополняли друг друга. Ну, как яблоня и яблоко, что ли. Козинцев всегда немного витал над землей. Трауберг твердо ступал по земле. Он часто заставлял Козинцева возвращаться на землю. И это содружество создало несколько великолепных фильмов, вошедших в историю советского кино. В общем, это совершенно разные люди. Полная противоположность друг другу. Может, в этом и был весь смысл содружества? Не знаю...

У Трауберга невероятная память. Уникальная! Он почти дословно помнит и помнил все, что он когда-либо прочел или слышал. Вероятно, это помогало ему в чтении лекций по теории и истории кино. Более интересных лекций я не помню.

Один человек сказал мне, что Трауберга режиссера погубила невероятная память и лень, которой он отличался и в молодые годы. Нередко можно встретить людей, обладающих абсолютным музыкальным слухом, хотя сами не умеют ни играть, ни петь. Мне кажется, что Леонид Захарович Трауберг принадлежит именно к таким людям. Он всегда точно знает, что и как надо. Часто бывало, когда мы репетировали какую-нибудь сцену с Козинцевым и у нас что-то не получалось, Трауберг как бы между прочим бросал свое замечание — и сцена получалась. И это повторялось не раз и не два.

Когда же Траубергу приходилось самому быть хозяином съемочной площадки, ему хотелось скорее все отснять, и он гнал все дальше и дальше. Он не мог, как Козинцев, терпеливо, часами репетировать с актерами, добиваясь точного результата. Когда Козинцев смотрел на экране отснятый Траубергом материал, он начинал что-то бурчать, все браковал и все переснимал. Вероятно, Траубергу это было неприятно, но он имел мужество не спорить и не обижаться. Зная щепетильность и обидчивость Козинцева, Трауберг старался держаться в тени. Всегда на первом плане был Козинцев. Но если надо было спорить, защищать свои позиции с трибуны, в печати или в непосредственном столкновении с «сильными мира сего», впереди шел Трауберг.

В общем, Козинцев и Трауберг великолепно дополняли друг друга. Невозможно было представить себе, что они расстанутся. Но они расстались. Что послужило причиной их разрыва, я не знаю. Я с ними не работала много лет и даже виделась редко и случайно, но, вероятно, где-то глубоко в себе крепко любила их обоих. Их разрыв был для меня событием совершенно неожиданным и очень горьким. Думаю, что не только для меня одной. Мне казалось, что талантливого художника разрубили пополам. Когда каждая половина обрела себя, то Козинцев перестал чувствовать землю и ушел в Сервантеса, в Шекспира... Трауберг же попробовал что-то снимать сам, но, вероятно, как сказал тот человек, от лени махнул на это хлопотливое дело рукой и, пользуясь своей удивительной памятью, ушел в лекции.
Грустно!..

Кузьмина Е. Леонид Захарович Трауберг // Кузьмина Е. О том, что помню. 2-е изд., доп. М.: Искусство, 1989.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera