Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Недописанные стихи
Евгений Рейн о дружбе с Авербахом

Я познакомился с Ильей в 1955 году. Мы оба были студентами, он — медиком, я — технологом. Но свели нас, как я уже сказал, стихи. Когда дело доходило до предъявления таковых — я читал, по моим представлениям, очень передовое сочинение под названием «Яблоко», белые ямбы строк на сто.

Хорошо помню, как я читал эти стихи Илье. Помню даже лицо его во время чтения, оно стало бодрее, я бы сказал, «оптимистичнее». И вся реакция его на чтение была веселой, бурной, одобрительной. ‹...› И в этом проявилось для меня впервые одно из главных качеств Авербаха — присоединение нового к уже построенной им системе. Он ждал, предчувствовал нечто подобное, почти вычислил — и вот оказался прав.

Мы подружились. Виделись часто. У него на Моховой, у меня на Красной, в комнатах приятелей, просто на улицах, на взморье, на стадионах. Всякое свидание кончалось чтением стихов, своих и всех известных вообще. Илья чаще всего читал Гумилева, иногда Георгия Иванова, Ахматову, Зенкевича. Он любил акмеистов. И потом, у него в доме были книги, что значило столь много в те времена.

Я пытался «модернизировать» его вкус. Мне казалось, что он отстал, что все это слишком уж романтично, красиво, простодушно. А главное (на тот мой взгляд) — отстает от самых важных достижений русской поэзии двадцатого века. Ведь были после Гумилева и Хлебников (хотя он не после…), и Пастернак, и Заболоцкий.

«Стихи должны быть грубее, полифоничнее, загадочнее (даже нарочито загадочнее)», — думал я тогда и склонял к этому Илью.

Он колебался. Посреди наших разговоров, как последний козырь, начиналось чтение «Заблудившегося трамвая». Но он попался в свои сети. Чуть ли не с его подсказки я соорудил какую-то «таблицу периодических элементов поэзии», из которой выходило, что Хлебников и Пастернак на нашем витке оттесняют Гумилева.

В общем, увы, я сбил Илью с толку. Не раз он сетовал потом мне, что зря я отвадил его от Гумилева. Это была его естественная склонность, он так чувствовал, так понимал. Это были его слова, краски, настроения. Он пробовал писать стихи по-иному, не очень получалось. Душа стала охладевать к стихосложению.

— А остался бы при Гумилеве и писал бы потихоньку для себя — кто знает, может, потянулась бы нитка и дальше, — сказал он мне уже очень известным кинорежиссером, года за три до смерти. ‹...›

Мы вместе поступили на Высшие сценарные курсы в октябре 1962 года. В ту пору сразу после первых «курсантских» дней я по семейным делам отпросился в Ленинград, и на курсы вернулся месяца через полтора. В старом Доме кино на улице Воровского, где помещались наши курсы, я застал уже устоявшуюся ситуацию, которую в разных вариантах наблюдал и далее. Илья стал естественным, добровольно утвержденным лидером группы людей, понимающих кинематограф как свою судьбу.

В течение этого первого года курсов, как мне показалось, он сознательно уточнил, укрепил свои взгляды, выразил их в форме точных и сильных выводов. Если он с кем-нибудь спорил, доводы его были серьезнее, мотивированнее, чем у других. И уже появились люди, которые буквально повторяли то, что сказал Илья, а иногда (как мне казалось) они сознательно не ввязывались ни в какие беседы, не узнав предварительно мнение Авербаха.

Сейчас, припоминая работы Ильи как некую единую киноленту, я чаще иного вижу кадры чистейшей, с ясной мелодией и с таким верным, сердцем прочувствованным тоном (тон — как это важно!) поэзии. Оркестр в петроградском скверике и воспоминания несчастного старика Сретенского («Монолог»), вступительные кадры «Объяснения в любви» — синее море, белый пароход, дети в матросках, которые, кажется, были последней униформой детства именно у нашего поколения. Провинциальные запущенные сады в «Чужих письмах».

Илья Авербах был поэтом и остался им навсегда. Не в том смысле, что всякий истинный художник не может миновать поэтизма и так далее. Нет, просто Илья переложил в свои кинокадры недописанные им юношеские стихи. Рукоположенный судьбой в кинорежиссеры, человек экрана до последней клеточки — он вырос в искусстве естественно, как растет дерево. Поэтому и давние соки прошли по всем капиллярам, влились во все сучья, ветки, отростки. И это мне кажется одним из важных и очень привлекательных качеств его искусства.

Рейн Е. Долгий фотографический день в июле // Киносценарии. 1996. № 2.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera