Актер-ртуть, боец. Участник истории, а не ее жертва. В прошлом—сомневающийся, сумасбродный философ. В работах последнего времени абсурдизм, вера в нерациональное устройство мира утрачены. Хочется надеяться, почти утрачены. Потому что, когда персонажи Хабенского разуверились в иррациональном, треснул фундамент, на котором они стояли. Им перестало хватать корней. Смыслов.
Рожденный в Питере Константин Хабенский впитал в себя историю города, особую его стать, тревожность, странную красоту. Его лучшей ролью, самым точным попаданием мог бы стать белогвардеец Алексей Турбин, но (если говорить о театре) остается, боюсь, Эстрагон из «В ожидании Годо», дипломного спектакля Юрия Бутусова 1996-го года, потом перекочевавшего всем составом (в компании Хабенского и Бутусова были Михаил Пореченков, Андрей Зибров, Михаил Трухин) из ЛГИТМИКа в Театр имени Ленсовета. И Дурачок Карл в «Войцеке», поставленном годом позже той же командой в том же театре. Дело не только в том, что изменился актер, ситуация, время, скорости и сроки. Это были роли тогда, очень созвучные актеру. Нервность, мгновенная реакция на людей и внешние события, чуткость ко всему происходящему — в тех ролях Хабенский становился индикатором, тестером, он первым реагировал на перемены.
С 1998 года актер Хабенский становится героем, в театре — узурпатор Калигула, полковник Турбин, в кино — акула пера Гурьев («В движении»), террорист Грин («Статский советник»), политрук Лифшиц («Свои»). Его героизм — это способность совершить поступок, принять решение. А сильные это люди или слабые сказать невозможно. Но они всегда сами по себе. К себе безжалостные и не принимающие настоящее положение вещей. Стремление к лучшему — это характерное свойство актера Константина Хабенского. Его персонаж в красном шарфе, черном пальто и рваных носках «лучшее» понимает, например, так: «Иисус ходил босиком, и я буду...» («Годо»). Зверское честолюбие, горящие глаза (от любви до ненависти — мгновенье) все по гамбургскому счету, и в первую очередь — счет к самому себе. А цену себе он знает, и ему хватает достоинства пройти мимо, не пожать руки предателю.
Голос низкий. Срывающийся на хрип. Узнаваемый. Моноспектакль «Жажда» по повести Андрея Геласимова — пока единственный моноспектакль (и единственная работа Хабенского на радио) слушается с упоением. И даже непрекращающийся кашелькрасноволосого Лифшица в «Своих» имеет свой запоминающийся звук, и последний взгляд Лифшица, когда свои уходят, невозможно забыть.
В спектакле «Белая гвардия» (МХТ), когда Алексея Турбина убьют и близкие его будут привыкать уже к другой жизни, Хабенский сядет, прислонившись к столбу, и останется с ними, и не с ними. Они живые — а он мертвый, они внизу, а он — выше. Как бы над всеми. И это ощущение часто возникает от актера Хабенского, так он устроен. Он легко переигрывает партнеров. Иногда кажется, что его героям скучновато жить («Калигула», «В движении», «Гамлет») что они все уже знают и поэтому торопятся прожечь поскорее свою жизнь, остаток дней. Актер Хабенский стоит особняком, ходит иноходью, поэтому его взгляд не на равных, и даже не сверху вниз, а как-то сбоку.
И всякий раз ждешь новую роль Хабенского. И всякий раз хочется большего.
Коршакова О. Константин Хабенский //Актеры настоящего. В 3 т. СПб.: Сеанс, Амфора, 2008. Т. 1.