...Однажды поздно ночью в моей квартире зазвонил телефон.
— Господин Бек-Назаров? С вами говорит Александр Дранков. Мы снимаем картину «Старость Лекока», грандиозный боевик в пяти сериях. Лекока играет ваш друг Алексеев-Месхиев, а Тольбиака — Певцов. По их совету я предлагаю вам роль сына Лекока. Условия — триста рублей за серию. Съемки начнутся через полчаса и продлятся десять дней. Немедленно приезжайте ко мне в ателье. Наденьте фрак и захватите с собой шапокляк.
Ателье Дранкова находилось на углу Тверской и Леонтьевского переулка, а я жил неподалеку, на Глинищевском, в доме Гончарова. Не прошло и двадцати пяти минут, как я во фраке и с черным касторовым плащом на плечах появился перед Дранковым. Даже не дав мне отдышаться, хозяин фирмы повлек меня в павильон, а там режиссер Иванов-Гай показал, как я должен прокрасться по коридору и затаиться в одной из ниш. Не понимая, к чему все это, но ни о чем не расспрашивая, я послушно повторил все его движения.
— Вот здорово! Да вы прирожденный сыщик! — воскликнул Дранков.
Я усмехнулся этому сомнительному комплименту.
Лишь только кончилась эта съемка, Иванов-Гай распорядился перетащить аппарат в соседнюю декорацию, где маляры еще докрашивали участок стены. Здесь мне велели, выскочив из-за портьеры, наброситься на кого-то, подхватить его и унести за дверь. Признаться, и до сей поры я не имею представления, кто был этот несчастный и куда я его унес.
Дранков снова пришел в восторг.
— Вот здорово! Вы, оказывается, еще и силач!
На рассвете съемку прервали, с тем чтобы возобновить ее после полудня. Алексеев-Месхиев жил далеко. Добираться домой ему не было смысла, и я пригласил его к себе. За чаем мой друг в нескольких словах пересказал мне эпизоды из романа Фортюне де Буагобе о жизни знаменитого сыщика Лекока. Это было все, что я узнал о содержании нашего боевика. Сценария картины я за все время работы так и не увидел. Дранков держал его в страшном секрете и даже режиссеру показывал с большой неохотой. В условиях тогдашней ожесточенной конкуренции такие меры предосторожности можно было понять...
Съемки, возобновившиеся днем, шли в такой же спешке. Дошло до того, что режиссер уже не показывал мне, что надо делать, а объявлял это из-за стрекочущей камеры.
— Подойдите к окну. Погрустите. Нахмурьтесь. — И я подходил к окну, хмурил брови, вглядывался в даль. — Теперь вернитесь к столу, вытащите портсигар и закурите. — И я возвращался к столу, вытаскивал портсигар, доставал мундштук, закуривал. — Хорошо. Теперь сядьте, опустите голову на руки и задумайтесь. — И я, опустив голову на руки, вперял взгляд в одну точку. — Вы грезите наяву. Вы мечтаете о любимой женщине. Теперь улыбнитесь. Улыбнитесь мягко и застенчиво. — И я, полузакрыв глаза, выдавливал из себя улыбку. — Стоп! Прекрасно!
Так мы накрутили не один десяток метров. Съемки пятисерийной картины продолжались чуть больше недели. Затраты были минимальными, и похождения Лекока обогатили Дранкова.
Бек-Назаров А.И. Записки актёра и кинорежиссёра. М.: Искусство, 1965. С. 26-66.