Любовь Аркус
«Чапаев» родился из любви к отечественному кино. Другого в моем детстве, строго говоря, не было. Были, конечно, французские комедии, итальянские мелодрамы и американские фильмы про ужасы капиталистического мира. Редкие шедевры не могли утолить жгучий голод по прекрасному. Феллини, Висконти и Бергмана мы изучали по статьям великих советских киноведов.
Зато Марк Бернес, Михаил Жаров, Алексей Баталов и Татьяна Самойлова были всегда рядом — в телевизоре, после программы «Время». Фильмы Василия Шукшина, Ильи Авербаха и Глеба Панфилова шли в кинотеатрах, а «Зеркало» или «20 дней без войны» можно было поймать в окраинном Доме культуры, один сеанс в неделю.
Если отставить лирику, «Чапаев» вырос из семитомной энциклопедии «Новейшая история отечественного кино», созданной журналом «Сеанс» на рубеже девяностых и нулевых. В основу этого издания был положен структурный принцип «кино и контекст». Он же сохранен и в новой инкарнации — проекте «Чапаев». 20 лет назад такая структура казалась новаторством, сегодня — это насущная необходимость, так как культурные и исторические контексты ушедшей эпохи сегодня с трудом считываются зрителем.
«Чапаев» — не только о кино, но о Советском Союзе, дореволюционной и современной России. Это образовательный, энциклопедический, научно-исследовательский проект. До сих пор в истории нашего кино огромное количество белых пятен и неизученных тем. Эйзенштейн, Вертов, Довженко, Ромм, Барнет и Тарковский исследованы и описаны в многочисленных статьях и монографиях, киноавангард 1920-х и «оттепель» изучены со всех сторон, но огромная часть материка под названием Отечественное кино пока terra incognita. Поэтому для нас так важен спецпроект «Свидетели, участники и потомки», для которого мы записываем живых участников кинопроцесса, а также детей и внуков советских кинематографистов. По той же причине для нас так важна помощь главных партнеров: Госфильмофонда России, РГАКФД (Красногорский архив), РГАЛИ, ВГИК (Кабинет отечественного кино), Музея кино, музея «Мосфильма» и музея «Ленфильма».
Охватить весь этот материк сложно даже специалистам. Мы пытаемся идти разными тропами, привлекать к процессу людей из разных областей, найти баланс между доступностью и основательностью. Среди авторов «Чапаева» не только опытные и профессиональные киноведы, но и молодые люди, со своей оптикой и со своим восприятием. Но все новое покоится на достижениях прошлого. Поэтому так важно для нас было собрать в энциклопедической части проекта статьи и материалы, написанные лучшими авторами прошлых поколений: Майи Туровской, Инны Соловьевой, Веры Шитовой, Неи Зоркой, Юрия Ханютина, Наума Клеймана и многих других. Познакомить читателя с уникальными документами и материалами из личных архивов.
Искренняя признательность Министерству культуры и Фонду кино за возможность запустить проект. Особая благодарность друзьям, поддержавшим «Чапаева»: Константину Эрнсту, Сергею Сельянову, Александру Голутве, Сергею Серезлееву, Виктории Шамликашвили, Федору Бондарчуку, Николаю Бородачеву, Татьяне Горяевой, Наталье Калантаровой, Ларисе Солоницыной, Владимиру Малышеву, Карену Шахназарову, Эдуарду Пичугину, Алевтине Чинаровой, Елене Лапиной, Ольге Любимовой, Анне Михалковой, Ольге Поликарповой и фонду «Ступени».
Спасибо Игорю Гуровичу за идею логотипа, Артему Васильеву и Мите Борисову за дружескую поддержку, Евгению Марголиту, Олегу Ковалову, Анатолию Загулину, Наталье Чертовой, Петру Багрову, Георгию Бородину за неоценимые консультации и экспертизу.
Совершенно в духе «Полешко» и «Фруктов-овощей» А. Медведкина сюжет «Гвоздя в сапоге» М. Калатозова, где режиссер, по воспоминаниям М. Блеймана, экранизировал известный английский стишок в переводе С. Маршака: «Не было гвоздя — лошадь захромала...»[1] Однако, в отличие от картин Медведкина и Савченко, эта картина снята без тени юмора — как чистая условная притча, поражающая сегодня монтажом и виртуозной операторской работой Ш. Апакидзе. Комический эффект здесь возникает, пожалуй, как раз из-за несоответствия текста и интонации неистового калатозовского темперамента. Перед нами, так сказать, символический гротеск, где, по выражению автора монографии о Калатозове Г. Кремлева, «все по очереди перебывали во «вредителях обороны». Впрочем, по сведениям журнала «Пролетарское кино» (заключение ГРК на фильм, так же, как и на предыдущий, не сохранилось), фильм был запрещен «за неправильное изображение Красной Армии». (Вывод довольно мягкий, если учесть, что картину «Дурень, ты дурень!» А. Медведкина сняли с экрана «как обобщающую вредительское руководство соцстроительством, высмеивающую хозрасчет».)
Вот это почти навязчивое стремление к абстрагированию материала, отличающее кино этого периода, связано со специфическим понимаем истории. История в социалистическом обществе стремится к своему завершению, каким является идеальное общество, построение которого есть основная цель. Соответственно и кино в этом обществе также будет идеальным. Но покуда подобное общество не построено, конкретным произведениям можно простить их несовершенство именно за это стремление к идеалу. Подобное рассуждение освобождало советский кинематограф начала 30-х от той катастрофической ситуации, когда практически любой фильм мог быть отвергнут заказчиком — государством за несоответствие идеалу, то есть канону.
Советскому кино предоставлялось пространство для маневра, которое оно с энтузиазмом принялось осваивать.
Марголит Е. «Будем считать, что такого фильма никогда не было» // Искусство кино. 1995. № 7. С. 88-89.
Примечания
- ^ Из истории «Ленфильма». Вып. 4. Л., 1975, с. 65.